Я увидела Интерпол на экране телефона — так называлось кафе на набережной Антальи. Скинула геолокацию частному детективу и купила билет на ближайший рейс.
За два месяца до этого Сергей лежал в постели, бледный, как больничная простыня, и шептал сквозь слёзы:
— Лена, я умираю. Рак печени. Врачи дали полгода. Продай дачу, пожалуйста. Я хочу успеть увидеть мир. Пока ещё могу ходить.
Я держала его холодную руку и чувствовала, как внутри всё обрывается. Двадцать два года вместе. Двое детей. Дача в Подмосковье — единственное, что мы построили своими руками, от фундамента до конька крыши. Там росли яблони, которые Серёжа сажал, когда родилась Маша.
— Продам, — сказала я. — Всё продам.
Он закрыл глаза, и по его щекам потекли слёзы. Настоящие. Я видела, как дрожат веки.
Через неделю дача ушла за пятнадцать миллионов. Покупатель нашёлся быстро — участок хороший, дом добротный. Я подписывала документы и думала только об одном: чтобы Серёжа успел. Чтобы увидел океан. Чтобы не умер в этой душной квартире, глядя в потолок.
Деньги перевела ему на карту в тот же день. Он обнял меня, прижался лбом к моему плечу.
— Спасибо, — выдохнул. — Я всегда знал, что ты — моя опора.
На следующее утро его не было дома. Записка на столе: «Уехал лечиться в Германию. Клиника требует полной изоляции. Не волнуйся. Люблю».
Я не волновалась первую неделю. Потом позвонила на номер клиники, который он оставил. Автоответчик на немецком, потом длинные гудки. Ещё через три дня я поняла, что номер вообще не существует.
Детектива нашла через знакомую юристку. Мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и привычкой записывать всё в старый блокнот.
— Фотографии мужа есть? — спросил он.
Я показала. Серёжа на даче, в клетчатой рубашке, с секатором в руках. Улыбается.
— Сколько денег он получил?
— Пятнадцать миллионов.
Детектив присвистнул.
— Обычно на таких суммах уже не возвращаются, — сказал он. — Но попробуем.
Ушло три недели. Я продолжала ходить на работу, готовить ужины, укладывать младшего. Маша, старшая, смотрела на меня странно и однажды спросила:
— Мам, а папа вообще болен?
Я не ответила. Потому что сама уже не знала.
Детектив нашёл его через банковские переводы. Серёжа снимал деньги небольшими суммами в Анталье. Последняя транзакция — оплата в ресторане на набережной.
— Он там с кем-то, — сказал детектив. — Девушка. Лет двадцати пяти. Бронируют экскурсии, отели. Живут не скрываясь.
Я молчала. В трубке слышалось его дыхание.
— Что будете делать? — спросил он.
— Полечу, — сказала я. — Завтра.
Самолёт приземлился в Анталье в полдень. Я взяла такси до набережной, держа в руках телефон с открытой картой. Кафе «Интерпол» — смешное название, как будто кто-то заранее знал, чем всё закончится.
Он сидел за столиком у воды. Загорелый, в белой рубашке, волосы чуть отросли. Рядом — девушка в ярком сарафане, смеялась, запрокинув голову. На столе — морепродукты, вино, фрукты.
Серёжа выглядел здоровым. Очень здоровым.
Я подошла медленно, остановилась в двух шагах от их столика. Девушка заметила меня первой — замолчала, улыбка застыла. Серёжа обернулся.
Лицо его побелело мгновенно. Он попытался встать, но ноги не слушались.
— Лен... — начал он.
— Доедай, — сказала я спокойно. — Интерпол уже у входа.
Это была неправда. Никакого Интерпола у входа не было. Но Серёжа не знал. Он дёрнулся, оглянулся. Девушка схватила сумочку.
— Что... что ты сделала? — выдохнул он.
— Я? — Я присела на свободный стул, взяла со стола виноградину. — Ничего особенного. Просто подала заявление о мошенничестве. С медицинскими справками. Оказывается, рак печени у тебя не подтверждён ни одной клиникой. Зато подтверждено хищение пятнадцати миллионов.
Серёжа попытался что-то сказать, но я подняла руку.
— Ты знаешь, что самое смешное? — продолжила я. — Детектив говорит, международный розыск работает быстро, когда суммы большие. Особенно если человек не скрывается. Живёт в дорогих отелях. Оплачивает всё картой.
Девушка вскочила.
— Серёжа, я не понимаю, что происходит!
— Садись, — бросил он ей резко. Потом посмотрел на меня. — Лена, подожди. Мы же можем договориться. Я верну деньги. Всё верну.
— Когда? — спросила я. — Через год? Два? Или когда они закончатся?
Он молчал.
— Я двадцать два года строила с тобой жизнь, — сказала я тихо. — Рожала детей. Работала наравне с тобой. Дачу ту — помнишь? — мы клали плитку вместе. Ты тогда разбил коленку, я бинтовала. А ты продал её за билет на курорт с девочкой, которая младше нашей дочери.
Серёжа опустил голову.
— Прости, — прошептал он.
— Поздно.
Я встала. Ноги были ватными, но я держалась. Развернулась и пошла к выходу. За спиной услышала его голос:
— Лена! Лена, стой!
Я не обернулась.
На набережной было душно, пахло морем и жареной рыбой. Я прошла метров двести и остановилась у парапета. Достала телефон. Детектив ответил сразу.
— Нашли? — спросил он.
— Да, — сказала я. — Спасибо. Переводите документы в полицию.
— Уже сделал, — ответил он. — Как только вы подтвердили местонахождение.
Я положила трубку и посмотрела на море. Оно было синим, спокойным. Где-то там, за горизонтом, другая жизнь. Без Серёжи. Без дачи. Без двадцати двух лет, которые вдруг оказались ложью.
Но с детьми. С работой. С собой.
Я вернулась в отель, собрала вещи и заказала такси в аэропорт. В самолёте сидела у окна и думала о том, что яблони на даче, наверное, уже отцвели. Интересно, новые хозяева будут собирать урожай? Или срубят и построят что-то своё?
Серёжу задержали через два дня. Детектив прислал сообщение: экстрадиция займёт время, но дело возбуждено. Деньги, скорее всего, вернуть не удастся — почти всё потрачено.
Я не ответила.
Маша встретила меня в аэропорту. Обняла крепко, не спрашивая ничего.
— Мам, ты главное — держись, — сказала она.
Я кивнула. Держусь. Пока держусь.