РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
После того вечера, когда Вера впервые назвала Ковалёвскую избу своим домом, а Макар унёс с собой тёплый узелок с пирожками, между ними что-то неуловимо переменилось.
Словно невидимая нить протянулась от его сердца к её, и теперь они оба чувствовали эту связь, даже находясь в разных концах деревни.
Октябрь перевалил за середину.
Дни становились всё короче, солнце поднималось нехотя, будто тоже не высыпалось, и уже к четырём часам начинало клониться к закату.
Но погода стояла на удивление тёплая – бабье лето, запоздалое, щедрое, словно природа решила отдать всё, что недодала за дождливое лето.
Макар теперь каждый вечер, закончив дела, шёл к Вере.
То дров поможет наколоть, то воду принесёт, то просто посидит на крыльце, пока Андрюшка возится во дворе, собирая последние жёлтые листья в огромные кучи.
Мальчишка полюбил Макара всей душой – встречал радостным криком, хватал за руку и тащил смотреть свои сокровища: то жука найдёт, то пёрышко, то невиданной красоты листок.
– Дяда Мака, гляди! – кричал он, протягивая на ладошке кленовый лист, похожий на золотую звезду.
– Красивый, – соглашался Макар, присаживаясь на корточки. – А ну-ка, положим его в книжку, чтоб не завял.
И они шли в избу, и Макар бережно вкладывал лист между страницами какой-нибудь старой книги, что нашлась на полке.
Андрюшка смотрел на это действо с благоговением, а Вера, наблюдавшая за ними из-за печи, улыбалась и утирала уголком платка набежавшую слезу.
В субботу, в самом конце октября, случилось неожиданное – ударил заморозок.
Утром Макар вышел на крыльцо и ахнул: всё вокруг было белым от инея. Трава, крыши, заборы, даже воздух – всё искрилось, сверкало, переливалось в лучах только что взошедшего солнца.
Осенняя паутина, ещё вчера серая и незаметная, теперь превратилась в кружевные гирлянды из алмазной пыли.
Берёзы у забора стояли словно в серебряных парчовых платьях – каждая веточка была опушена тончайшим слоем льда, и на солнце это сияло так, что глазам было больно.
Макар постоял, любуясь, и вдруг понял: сегодня надо идти к Вере.
Не вечером, а сейчас, с утра.
Сказать то, что давно уже зрело в душе, но никак не могло вырваться наружу.
Он быстро оделся, на ходу прихлебнул молока и зашагал к Ковалёвской избе.
Дорога хрустела под ногами – замёрзшая земля отдавала последнее тепло, и каждый шаг отзывался ломким звуком.
Воздух был такой чистый и прозрачный, что, казалось, можно разглядеть каждый листок на дальнем дереве.
Пар изо рта вырывался белыми облачками и тут же таял.
У Веры уже топилась печь – из трубы вился ровный дымок, пахнущий берёзовыми дровами.
Макар постучал, и дверь открылась почти сразу, будто его ждали.
– Заходите, Макар Иванович, – Вера стояла на пороге, закутанная в большой пуховый платок, из-под которого выглядывали только глаза – сияющие, радостные.
– А я уж думала, замёрзнете по такой стуже. Заходите греться.
В избе было тепло и уютно. Андрюшка ещё спал на лавке, укрытый тулупом, видны были только светлые вихры. Вера хлопотала у печи, доставала чугунок с картошкой.
– Садитесь, Макар Иванович. Сейчас позавтракаем. Я картошки напекла, огурчики солёные есть.
– Вера, – сказал Макар, не садясь. – Погоди с картошкой. Сядь, поговорить надо.
Она замерла, обернулась, встревоженно глядя на него.
– Случилось что?
– Нет, – покачал головой Макар. – Не случилось. А должно. Если ты захочешь.
Она села за стол, сложила руки, как та школьница, и смотрела на него во все глаза.
– Вера, – начал Макар, и голос его дрогнул.
– Я не умею красиво говорить.
Не обучен. Я только воевать умел да землю пахать.
А теперь вот...
Полюбил я тебя, Вера.
Всей душой. И Андрюшку твоего полюбил, как родного.
Не могу я без вас.
Думал сначала, что это жалость, что помочь хочется, а потом понял – нет. Любовь это.
Самая настоящая.
И хочу я, чтобы ты моей женой стала. Чтобы вместе жили, одной семьёй.
Ты как на это... согласна?
В избе повисла тишина. Слышно было только, как потрескивают дрова в печи да как посапывает во сне Андрюшка.
Вера сидела неподвижно, глядя на Макара, и по щекам её медленно текли слёзы.
– Макар... – прошептала она наконец. – Макар Иванович... Ты... ты правда этого хочешь?
Я ведь не девица, я вдова, с ребёнком. Моложе тебя всего на два года, а выгляжу старше, на все десять.
Работы не боюсь, но красоты во мне той уже нет...
– Молчи, – перебил Макар.
– Какая красота?
Ты для меня самая красивая.
И душа у тебя светлая.
Я таких не встречал.
Ни на войне, ни после. Ты – как этот снег утром, чистый, светлый.
Я с тобой жить хочу, Вера. Детей растить. Старость встречать. Ты согласна?
Она встала, подошла к нему, положила руки на плечи.
Глаза её блестели от слёз, но в них было столько счастья, что Макар забыл, как дышать.
– Согласна, – сказала она тихо. – Конечно, согласна.
Я и сама... я тоже полюбила тебя, Макар.
С первого дня, как ты в райкоме сказал: "Беру".
Я тогда не поверила, думала, сон. А потом... каждый вечер ждала, каждый час считала, когда ты придёшь.
Думала, с ума схожу. А это – любовь.
Они обнялись, и Макар почувствовал, как вся усталость, все тревоги последних лет уходят, тают, растворяются в этом тепле, в этих руках, в этом счастье.
Андрюшка проснулся, приподнялся на лавке, протёр глаза и увидел, что маму обнимает дядя Макар.
Он ничуть не удивился, слез с лавки и подошёл к ним, потянул Макара за штанину.
– Дяда Мака! "
Макар и Вера рассмеялись, разомкнули объятия, и Макар подхватил мальчишку на руки.
– Буду, Андрюша, с вами – сказал он. – Буду с вами жить. Если ты не против.
– Не против, – серьёзно ответил Андрюшка.
– Маму мы с тобой беречь будем. Вместе. Договорились?
– Договорились! – и Андрюшка протянул свою маленькую ладошку для рукопожатия.
Вера смотрела на них, и слёзы снова текли по её щекам, но теперь это были слёзы радости – чистой, светлой, выстраданной.
****
В тот же день Макар пошёл к матери. Евдокия сидела на крыльце, перебирала фасоль, глядя на закат. Солнце садилось за лесом огромным красным шаром, и небо полыхало багрянцем, обещая на завтра ветреную погоду.
– Мам, – сказал Макар, присаживаясь рядом. – Я жениться решил.
Евдокия даже фасоль выронила.
– На ком? – спросила, хотя уже догадывалась.
– На Вере. На Колосовой.
Мать помолчала, глядя на закат. Потом вздохнула, перекрестилась.
– Ну, дай вам Бог, – сказала она. – Баба она хорошая, работящая.
И сынок у неё славный. Я, признаться, ждала этого. Сердцем чуяла.
– Не против, значит? – улыбнулся Макар.
– А чего мне против быть? – Евдокия покачала головой.
– Ты у меня один, сынок. Лишь бы тебе хорошо было. А с ней – вижу, хорошо тебе.
Глаза светятся, как у мальчишки. Значит, любовь.
Она обняла его, прижала к себе, как в детстве.
– Живите, дети. Мирно, дружно, счастливо. А я рядом буду. Помогу, чем смогу.
Свадьбу решили играть через две недели, когда закончатся все полевые работы и народ освободится.
А пока Макар каждый вечер приходил к Вере, и они сидели на крыльце, глядя на звёзды. Андрюшка засыпал быстро, и они оставались вдвоём.
Ночи становились всё холоднее, но им было тепло – оттого, что рядом. Они говорили о будущем, о том, как пристроят к избе ещё одну комнату, как заведут корову, как посадят сад. Вера мечтала о дочке, а Макар улыбался и говорил, что будет рад любому – лишь бы здоровый.
Однажды, в первых числах ноября, выпал первый снег. Не тот, что был с инеем, а настоящий – пушистый, белый, долгожданный.
Он шёл весь день, крупными хлопьями, укрывая землю тёплым одеялом.
К вечеру всё вокруг стало белым – избы, деревья, заборы, дороги. Тишина стояла необыкновенная – снег гасил все звуки, и только где-то далеко лаяли собаки да скрипел снег под ногами редких прохожих.
Макар и Вера стояли на крыльце, глядя на это чудо. Снежинки падали им на лица, на плечи, таяли на губах. Андрюшка, закутанный в тулуп, ловил их варежками и радостно кричал:
– Снег! Снег! Зима пришла!
– Пришла, – тихо сказала Вера, прижимаясь к Макару. – Настоящая зима. И новая жизнь.
Макар обнял её крепче, поцеловал в висок, пахнущий снегом и теплом.
– Новая жизнь, – повторил он. – Наша жизнь.
И снег всё падал и падал, укрывая землю белым, чистым покрывалом, будто благословляя их на долгий, счастливый путь.
****
Ноябрь в тот год выдался на славу – снежный, морозный, но без лютых ветров, какие обычно выстуживают избы до самого основания.
Снег выпал рано и лёг надолго, укрыв землю пуховым одеялом, и теперь деревня утопала в белом безмолвии, лишь дымы из труб поднимались к небу ровными столбами да изредка пролетали редкие птицы, задержавшиеся в этих краях дольше обычного.
За два дня до свадьбы ударил настоящий мороз.
Утром Макар вышел на крыльцо и ахнул – всё вокруг искрилось, сверкало, переливалось в лучах только что взошедшего солнца. Деревья стояли в густом инее, словно заколдованный лес из сказки, который ему в детстве рассказывала мать.
Каждая веточка, каждая травинка, каждый заборный колышек были опушены серебристой бахромой, и на солнце это сияло так ослепительно, что глазам было больно.
Воздух стоял звонкий, прозрачный, колючий.
Пар изо рта вырывался белыми облачками и тут же таял, поднимаясь кверху.
Снег скрипел под ногами так, что казалось, идёшь не по земле, а по сахарной глазури. Где-то далеко, за рекой, дятел долбил дерево – стук разносился по всей округе чётко, как удары метронома.
Макар стоял, вбирая в себя эту красоту, и чувствовал, как сердце переполняется благодарностью.
За то, что жив. За то, что дома. За то, что завтра – самый главный день в его жизни.
– Сынок, иди в избу, замёрзнешь! – крикнула из дверей Евдокия. – Успеешь ещё налюбоваться!
Он вошёл в избу, где пахло пирогами, сдобой и предпраздничной суетой. Мать хлопотала у печи, доставала противни с румяными шаньгами, ватрушками, пирожками.
На столе уже горой возвышались караваи – свадебные, с шишками и цветочками из теста.
– Ох, и напекла я сегодня, – причитала Евдокия, вытирая пот со лба.
– Устала, как собака.
Но для такого дела – не жалко.
Ты иди, сынок, к Вере. Проведай, как она там.
А вечером чтобы оба ко мне – ужинать. Последний вечер перед свадьбой вместе посидим.
Макар оделся потеплее и зашагал к Ковалёвской избе.
Дорога была хорошо утоптана – вчера бабы ходили к Вере, помогали с приготовлениями, носили кто что мог: кто полотенце вышитое, кто посуду, кто просто доброе слово.
У Веры тоже кипела работа.
Во дворе уже стояла прибранная телега – завтра на ней поедут в сельсовет, а потом обратно, к столам, что накроют в правлении. Андрюшка носился по двору, размахивая веткой, изображая то ли всадника, то ли птицу.
– Дяда Мака! – закричал он, увидев Макара. – А у нас снег! А завтра свадьба! А я буду в новой рубахе!
– Будешь, будешь, – рассмеялся Макар, подхватывая его на руки. – Самый главный жених – это ты.
Вера вышла на крыльцо.
Она была в тёплой кофте, в пуховом платке, и от неё веяло таким домашним уютом, что у Макара защемило сердце.
– Заходи, Макар, – позвала она. – Остынь с мороза-то.
Они вошли в избу.
Там тоже пахло пирогами, чистота была необыкновенная – Вера с бабами вчера всю избу перемыла, выскоблила полы, побелила печь.
На окнах висели новые занавески – вышитые, с петухами.
В красном углу, под образами, горела лампадка.
– Красота у тебя, – сказал Макар, оглядываясь. – Как в раю.
– У нас, – поправила Вера тихо. – У нас, Макар. Завтра уже у нас.
Она подошла, прижалась к нему. Андрюшка, почувствовав себя лишним, слез с рук и убежал во двор – доделывать свои снежные дела.
– Боишься? – спросил Макар, гладя её по голове.
– Нет, – ответила Вера. – Не боюсь. С тобой ничего не страшно. Только... думаю о нём.
Об Андрее. О муже первом. Как бы он посмотрел на это?
– По-моему, – тихо сказал Макар, – он бы только рад был, что ты не одна, что сын с отцом растёт.
Он же герой, Вера. Он за нас всех погиб. И я, если погиб бы, хотел бы, чтобы ты счастлива была.
Она подняла на него глаза, полные слёз, но улыбалась.
– Спасибо тебе, Макар. За всё спасибо.
Вечером, как мать велела, они пришли к Евдокии – втроём.
Она встретила их хлебом-солью, обняла Веру, расцеловала.
– Дочка, – сказала она.
– Теперь дочка. И ты, Андрюшка, внучек мне. Идите за стол, я всего наготовила.
Сидели долго, говорили о жизни, о прошлом, о будущем.
Евдокия рассказывала, как Макар маленьким был, как в речке тонул, как отец его спасал.
Вера слушала, смеялась, плакала. Андрюшка уснул прямо за столом, уткнувшись носом в пирог.
А за окном уже ночь стояла – звёздная, морозная, такая, какие бывают только в ноябре, когда небо чистое и холодное, и звёзды висят низко, кажется, рукой достать. Месяц взошёл, залил всё вокруг серебряным светом, и снег заискрился, засиял, как рассыпанные алмазы.
****
Утро свадьбы выдалось ясным, морозным, солнечным.
Макар проснулся затемно, но не оттого, что не спалось, – просто сердце колотилось, как у мальчишки.
Оделся, вышел на крыльцо.
Солнце только поднималось из-за леса, и небо на востоке полыхало розовым, золотым, алым. Снег искрился, переливался, и казалось, что вся земля усыпана драгоценными камнями. Морозец пощипывал щёки, но было так хорошо, так радостно, что Макар рассмеялся в голос.
– Сынок, иди одеваться! – позвала из избы мать. – Рубаху новую надевай, пиджак. Галстук я тебе погладила.
Макар вошёл в избу, оделся, причесался, посмотрел на себя в маленькое зеркальце.
Из зеркала глядел на него не тот усталый солдат, что вернулся с войны полгода назад, а другой человек – счастливый, молодой, с горящими глазами.
– Ну, с Богом, – перекрестила его мать. – Иди за невестой.
За невестой он пошёл пешком, через всю деревню.
Следом за ним, на некотором отдалении, шли Петрович с гармошкой, бабы с песнями, ребятишки с криками.
Вся деревня высыпала на улицу – кому охота пропустить такое зрелище?
У Ковалёвской избы его встретили подруги Веры – заперли калитку, потребовали выкуп.
Макар отдал всё, что приготовил – конфеты, пряники, ленты, платки. Калитку открыли, и он вошёл во двор.
Вера стояла на крыльце.
На ней было белое платье – простое, но такое красивое, что у Макара перехватило дыхание. Платье бабы из старого подвенечного наряда перешили, дополнили кружевами, лентами.
На голове – белый платок, расшитый бисером, из-под которого выбивались светлые волосы.
Глаза её сияли, щёки горели румянцем.
– Ну, здравствуй, жена, – сказал Макар, подходя.
– Здравствуй, муж, – ответила Вера, и голос её дрогнул.
Он взял её за руку, и они пошли к телеге, украшенной лентами и колокольчиками. Андрюшка, в новой рубахе и валенках, сидел уже в телеге, важный, как маленький царь.
– А меня взяли? – спросил он деловито.
– А куда ж мы без тебя? – рассмеялся Макар и подсадил его к себе.
Поехали в сельсовет. Дорога шла через поле, через замёрзшую речку, через перелесок.
Лошадь бежала резво, колокольчики звенели, снег из-под копыт летел во все стороны.
Солнце поднялось высоко, заливая всё вокруг светом. Иней на деревьях таял, падал мелкой алмазной пылью, и в воздухе стояло сияние, как в сказке.
В сельсовете их расписали быстро. Молодая секретарша поздравила, вручила свидетельство. Макар расписался, Вера – тоже. И стали они мужем и женой.
Обратно ехали уже мужем и женой. Вера прижималась к Макару, Андрюшка сидел у них на коленях, и все трое молчали, но молчание это было счастливым, полным.
В деревне их ждали.
Столы в правлении ломились от угощений.
Бабы наготовили кто чего – студни, соленья, пироги, каши. Мужики выставили самогон – свой, деревенский, крепкий.
Гармонист играл без устали, плясали так, что пол ходуном ходил.
– Горько! – кричали гости. – Горько!
Макар целовал Веру, и она краснела, смущалась, но не отворачивалась. И в глазах её было столько счастья, что все вокруг умилялись и утирали слёзы.
Петрович поднял тост:
– За наших молодых! За то, чтобы жили долго, счастливо, детей нарожали! За то, чтобы война больше не вернулась! За мир!
– За мир! – подхватили все.
И пили до дна, и плакали, и смеялись, и обнимались.
Потому что после войны каждый праздник был особенным – напоминанием о том, что они выжили, что жизнь продолжается, что можно снова радоваться.
****
Вечером, когда гости разошлись и за окном стемнело, Макар и Вера сидели на крыльце своей избы – той самой, Ковалёвской, что теперь стала их общей.
Андрюшка спал в избе, утомлённый праздником, и они были одни.
Ночь стояла тихая, морозная, звёздная. Снег искрился под луной, переливался серебром, и казалось, что вся земля усыпана алмазами. Где-то далеко, за рекой, ухал филин – протяжно, но не страшно, а как-то по-домашнему, будто тоже поздравлял.
– Счастлива? – спросил Макар, обнимая жену.
– Очень, – ответила Вера. – Так счастлива, что даже страшно. Вдруг сон?
– Не сон, – улыбнулся он. – Всё по-настоящему. Навсегда.
Она вздохнула, положила голову ему на плечо.
– Знаешь, о чём я думаю? – спросила тихо. – О том, что Андрей мой, первый муж, он бы радовался за меня.
Он был добрый, он бы понял. И ещё о том, что Андрюшка теперь с отцом будет расти. С настоящим отцом.
– Будет, – пообещал Макар. – Я его не обижу. И тебя не обижу. Никогда.
Они сидели молча, глядя на звёзды. Млечный Путь протянулся через всё небо широкой светящейся полосой, и казалось, что это дорога в вечность, по которой идут души тех, кто не вернулся с войны, чтобы оттуда, с высоты, благословить живых на счастье.
Прошло три года.
Макар сидел на крыльце той же избы и смотрел, как во дворе возятся дети.
Андрюшке уже пятый год – бегает быстро, говорит много, всё время задаёт вопросы, от которых голова идёт кругом. А рядом с ним, в снегу, копошится маленькая Катенька – его и Верина дочка, которой только минул год.
Вера вышла на крыльцо, села рядом, положила голову ему на плечо.
– Замёрз? – спросила она.
– Нет, – ответил Макар. – Мне с тобой тепло.
Они смотрели на детей, на заснеженный двор, на деревню, утопающую в сугробах. Где-то залаяли собаки, заскрипел снег под ногами прохожего, дым из труб поднимался ровными столбами к бледно-голубому небу. Морозец стоял лёгкий, солнечный, и снег искрился так, что глазам было больно.
– Хорошо-то как, – прошептала Вера. – Тишина, покой. Как будто и не было войны.
– Была, – ответил Макар. – Была. Но мы выжили. И теперь надо жить дальше. Для них, – он кивнул на детей. – Чтобы им никогда не пришлось воевать.
– Чтобы никогда, – эхом отозвалась Вера.
Андрюшка подбежал к ним, запыхавшийся, румяный, с сосулькой в руке.
– Пап, мам, смотрите, какая сосулька! Длинная, как сабля! А Катька снег ест, я ей не даю!
– Молодец, – похвалил Макар. – Смотри за сестрой.
– Я смотрю! – важно ответил Андрюшка и убежал обратно, поднимая тучу снежной пыли.
Макар переглянулся с Верой, улыбнулся и поднялся.
– Пойду, помогу им снежную бабу лепить. А то без меня они такую навалят – не расчистишь потом.
– Иди, – улыбнулась Вера. – Я пока в избу, пироги достану.
Она ушла в дом, а Макар пошёл к детям. Катенька, увидев отца, заковыляла к нему, смешно переваливаясь в толстой шубке, и он подхватил её на руки, закружил, подбрасывая к небу. Девочка заливисто смеялась, хватая его за уши.
Андрюшка уже вовсю лепил бабу – огромную, с угольками вместо глаз, с морковкой вместо носа, с веткой в руке.
– Пап, смотри, как у меня получается! – кричал он. – Красивая?
– Красивая, – подтвердил Макар. – Только голова маловата. Давай-ка мы с тобой ещё один ком скатаем.
Они принялись за работу. Солнце светило ярко, слепило глаза, отражалось в снегу миллионами искр. Где-то высоко-высоко пролетела стая птиц – возвращались с юга, к весне. И в этом солнечном свете, в этом птичьем крике, в этом детском смехе было обещание новой жизни – долгой, мирной, счастливой.
Вера вышла на крыльцо, держа в руках полотенце с горячими пирожками.
– Идите есть! – крикнула она. – Пирожки с капустой, ваши любимые!
Андрюшка, бросив снежную бабу, помчался к матери. Макар, с Катенькой на руках, пошёл следом. У крыльца он остановился, оглянулся на деревню, на заснеженные поля, на лес вдалеке.
Всё было как тогда, в первое утро после возвращения. Только теперь он был не один. Рядом были Вера, Андрюшка, Катенька. И в избе ждала мать, которая нянчилась с внуками и пекла пироги.
Жизнь продолжалась. И это было главное.
Он вошёл в избу, где пахло теплом, сдобой и счастьем. Вера накрывала на стол, Андрюшка уже уселся на своё место, Катенька тянула ручки к пирожкам.
– Садись, папа, – сказала Вера. – За стол.
Макар сел, оглядел всех своих, и сердце его переполнилось благодарностью.
– Спасибо тебе, Господи, – прошептал он, глядя на иконы в красном углу. – За всё спасибо.
За окном тихо падал снег, укрывая землю белым, чистым покрывалом. Где-то далеко, за лесом, начиналась новая жизнь. Но здесь, в этой избе, была сама жизнь – простая, трудная, но такая счастливая.
. Конец.