Набор под диктовку, вычитка рукописей, печатание копий — личные секретарши литераторов часто получают маленькую компенсацию и ещё меньшее признание. Кристин Джейкобсон исследует обделённые вниманием старания таких женщин, как Теодора Босанкет, Вера Набокова и Валери Элиот, которые, благодаря своей работе в качестве стенографисток, редакторов и кураторов оказали серьёзнейшее влияние на современную литературу.
Когда изобретатель Кристофер Лэтем Шоулз впервые представил свою пишущую машинку в 1872 году, он отказался позировать со своим аппаратом для фотографий в прессе. Вместо этого на первых изображениях его изобретения показана его дочь, Лилиан, управляющаяся с ранним прототипом Ремингтона №1 в бархатном корсете, правая рука нависла над клавишами, в то время как в левой она держит рычаг каретки. Посыл этой фотографии для публики девятнадцатого века, надо полагать, был очевиден: машиной так просто управлять, что с ней справится даже женщина.
С момента своего рождения, печатная машинка являла собой набор представлений о половой принадлежности и навыках. Эти представления остаются актуальными и по сей день и дают определённый оттенок отражению труда машинисток в нашей культуре. Возьмём, к примеру, первый эпизод сериала Mad Men, в котором управляющая конторой Джоун Холлоуэй показывает новой секретарше Пегги Олсон отведённую ей печатную машинку и говорит, чтобы она не боялась: «Выглядит она замысловато, но разработавшие её мужчины сделали её достаточно простой, чтобы ей могла пользоваться женщина». И многие женщины пользовались ими: хотя они представляли только четыре процента конторских служащих до 1880 года (до введения в эксплуатацию печатной машинки), к 1920 году они уже занимали половину таких должностей, и в большинстве случаев нанимались в качестве стенографисток или машинисток. В последующем Шоулза восхваляли за то, что он проложил женщинам путь в сферу «белых воротничков» и освободил их от оков экономического неравенства. Обложка книги «История печатной машинки» (The Story of the Typewriter), выпущенного в 1923 году отчёта об изобретении этого аппарата, преподносит эту мысль буквально.
Но вопреки всем представлениям, труд машинисток требовал серьёзных технических навыков. Большинство женщин персонала учились в школах секретарей или машинисток, подразумевавших значительные затраты времени и денег. Конторским секретаршам также часто требовалось выходить за рамки полученных ими навыков — печати слепым методом и под диктовку — в другие сферы, такие как графический дизайн, исследовательская работа и редактура. В руководствах для секретарей первой половины двадцатого века, вроде широко использовавшейся «Прикладной секретарской практики» (Applied Secretarial Practice, 1934 г.) Джона Грегга и Руперта СоРелля, демонстрируется широкий диапазон обязанностей, требуемых от среднего секретаря, где главы с описанием налогового кодекса США для работы с фондом заработной платы резко контрастируют с главами об уходе за собой и выработке жизнерадостного телефонного голоса.
По мере того, как печатание становилось делом профессионалов, сфера деятельности машинисток распространилась за пределы традиционной конторы. Статьи в The Gregg Writer, профессиональном журнале раннего периода для секретарей и стенографов, призывали женщин применять свои навыки в помощь «этому романтическому существу — писателю». В таких журналах, как «Писатель, драматург и композитор» (The Author, Playwright and Composer), такие дамы как «Миссис А.М. Гилл» и «Мисс М. Фуллер» рекламировали свои услуги по «печатанию, подготовке MSS [манускриптов]… индексированию и вычитке». Для заинтересованных лиц позиция личного секретаря — то есть того, кто делает копии или записывает работу литератора под диктовку — представляла собой обеспечивающий большее интеллектуальное удовлетворение труд и роль помощника в создании литературного наследия.
Хотя их имена и вклад не всегда признаются, личные секретари оставили глубокий след в карьере и наследии современных писателей. Квалифицированные машинистки могли создавать манускрипты под диктовку и подчищать сумбурные рукописные черновики, освобождая автора с тем, чтобы тот мог сконцентрироваться на разработке сюжета, а не над его оформлением. Но, подобно конторским машинисткам, они делали куда больше, чем просто набор текста. Личные секретари выступали в важной роли первых читателей, полезных редакторов и подвижников писательского труда. В то время как некоторые женщины брались за такую работу в обмен на зарплату, многие другие предлагали свои заработанные тяжким трудом навыки бесплатно, скорее, как жёны, матери или дочери. Эти женщины выполняли свою печатную работу на дому, зачастую одновременно перемежая свои обязанности, связанные с работой по дому и уходом за детьми. Учёные и биографы не особо спешили изучить, как функционировало такого рода сотрудничество. Это неудивительно: по мере феминизации работы секретаря, «труд машинисток» стал недооцениваться и неверно интерпретироваться. Популярное представление о машинистках внесло свою лепту в такой недостаток понимания. Вдобавок к этим препятствиям, труд машинисток традиционно не учитывался в библиотечных каталогах или архивах, что затрудняло обнаружение их вклада учёными. Но если знать, где искать, в литературных архивах всё-таки содержатся бумажные следы личных секретарей, и они могут показать глубину их влияния на наследие писателей.
В своих воспоминаниях о времени, проведённом в работе с Генри Джеймсом, Теодора Босанкет пишет, что «сначала работа в качестве действующего посредника между письменным и печатным словом была настолько же тревожной, насколько захватывающей». Тревожной, объясняет она, поскольку в доме Джеймса в городе Рай в Восточном Суссексе была новая и достаточно сложная модель ремингтона, которой ей пришлось овладеть достаточно быстро. Но свидетельства из дневников, писем и других архивных материалов, которые вела Босанкет и её предшественница Мэри Вельд, предполагают, что работа под диктовку «мастера», как Джеймса величали при жизни, также могла быть пугающе требовательной.
В 1897 году Генри Джеймс обнаружил, что ему необходима личная секретарша после того, как стал страдать от изнуряющего его правое запястье ревматизма, сказав другу, что «всё писательство — сумасшедшая боль, и вот тебе доказательство. Скоро мне понадобится машинистка под диктовку». Он нашёл Мэри Вельд, написав в местный колледж для секретарей, и, уладив вопрос о том, во что она будет одета (тёмный халат, юбка, соломенная шляпка с низкой тульей) эти двое взялись за работу. После того, как Вельд приступила к выполнению своих обязанностей, Джеймс написал своему брату Уильяму, сравнивая её с предыдущим секретарём мужского пола: «Женщина, сменившая Макалпина, явно лучше него! И экономнее!» Иными словами, Вельд намного лучше справлялась со своими обязанностями, чем её предшественник, но, скорее всего, зарабатывала меньше». С помощью новой модели ремингтона «Стандарт 8» она напечатала «Крылья голубки», «Послов» и «Золотую вазу», отметив в своих календарных дневниках даты начала и окончания каждого из них (например, на написание «Крыльев голубки» ушло 194 дня). В своих рукописных воспоминаниях под названием «Мастер или взгляд на Генри Джеймса» Вельд подробно описала ту конкретность, которая требовалась от её работы, вспоминая, что для Джеймса «в его писательской работе, не было ни слова, ни запятой без соответствующего им определённого места в общей картине».
То, что Вельд понимала ломающий рамки синтаксис Джеймса и восхищалась им, подчёркивает то, насколько она синхронизировалась со своим работодателем и как личный секретарь, и как читатель. Следует отметить, что три романа, которые она печатала — шедевры позднего периода Джеймса, исследующие тонкую работу сознания в густой, изысканной прозе, которая славится тем, что её трудно читать. Биограф Джеймса Леон Эдель и другие высказывались, что перемена стиля Джеймса в этот период отчасти была следствием его перехода к диктовке. Не ограниченный более ревматизмом в запястье, Джеймс мог плести Вельд свои предложения с полной свободой. Хотя он всегда отдавал предпочтение длинным, слабо связанным предложениям, теперь его стиль ещё более барочным. Можно возразить, что эта перемена произошла бы и с Вельд, и без неё, но ему повезло в том, что он обнаружил человека, который с такой полнотой понимал поставленные им цели. Когда вышли «Крылья голубки», он подписал экземпляр для Вельд: «Мисс Вельд, от её соавтора Генри Джеймса».
Похоже, Джеймс довёл свой писательский стиль до совершенства благодаря своей последней личной секретарше, «стройной, похожей на мальчика» Теодоре Босанкет, которую он нанял после того, как Вельд ушла, чтобы создать семью. Утомлённая индексированием разрушения береговой линии, Босанкет набросилась на возможность поработать под диктовку Джеймса, трудами которого она восхищалась, несмотря на то, что ради этого ей пришлось перебраться из Лондона в Восточный Суссекс. Босанкет печатала то, что впоследствии станет Нью-Йоркским изданием его работ, амбициозным проектом, предпринятым Джеймсом с целью переработать свои ранние романы и рассказы и перевести их простую прозу в свой более поздний, изощрённый стиль. Чтобы создать эти новые версии, Джеймс начал с корректурных оттисков первых изданий, нацарапав на полях небольшие поправки. Страницы, для которых требовался более обширный пересмотр (в основном дополнения), он надиктовывал Босанкет, пронумеровывавшей все дополнительные страницы, используя буквы (напр. 8а, 8b, 8c). Отредактированная рукопись «Женского портрета», хранящаяся в Хафтонской библиотеке, показывает, насколько существенно роман может быть расширен благодаря диктовке; одна сцена могла быть дополнена настолько, что система нумерации Босанкет иногда доходила до середины алфавита.
В 1924 году Вирджиния и Леонард Вулф ходатайствовали о публикации и успешно опубликовали небольшой тираж мемуаров Босанкет «Генри Джеймс за работой», где Босанкет вспоминает, как писатель сказал ей: «Я знаю, что я слишком многословен, когда начитываю под диктовку», добавив, «Похоже, что устно всё это выходит из меня куда эффективнее и неустаннее, чем когда я пишу». Босанкет и её машинка были неотъемлемой частью процесса. Джеймс прозвал её своей «ремингтонской жрицей», и когда машинка жрицы сломалась и была временно заменена более новой и тихой моделью, Джеймс обнаружил, что продолжать работу стало практически невозможно.
В процессе совместной работы между Джеймсом и Босанкет возникла глубокая привязанность, продолжавшаяся до конца его жизни. Джеймс диктовал Босанкет даже находясь на смертном одре, и, что любопытно, даже после своей смерти. Исследовательница Памела Тёрсчвелл обнаружила заметки со спиритических сеансов и автоматические записи (слова, записанные человеком, находящимся в состоянии транса), сделанные Босанкет в 1930-е годы, и теперь хранящиеся в архиве Общества психиатрических исследований в библиотеке Кембриджского университета. Среди них Тёрсчвелл нашла просьбы духа Генри Джеймса возобновить их сеансы диктовки, надеясь создать первый литературный труд из царства духов, «чтобы пополнить имеющиеся свидетельства о нашем мире». Архивные данные предполагают, что она садилась поболтать с Джеймсом от трёх до четырёх раз в день. Хотя автоматические записи сделаны разборчиво, Босанкет, оставаясь хорошей машинисткой, сохраняла всё в напечатанном виде.
***
Ни Вельд, ни Босанкет не записывали, сколько им платил Джеймс, хотя из письма Джеймса брату можно сделать вывод, что он платил им меньше, чем работавшим на него мужчинам. Но Вельд и Босанкет описывали свои сеансы диктовки как увлекательную, благодарную работу, которая делалась в основном по утрам, и днём они могли свободно заниматься, преследовать иные интересы. В случае с Вельд Джеймс платил за её обучение переплётному искусству, в то время как Босанкет работала над собственным писательством. Заметив любовь Вельд к цветам, Джеймс заботливо собирал свежие букеты в своём саду, чтобы украсить её рабочий стол. Иными словами, похоже, он был достойным работодателем. Труднее с точностью определить условия работы и вознаграждение жён, печатавших работы своих мужей.
Владимир Набоков — прозаик, поэт, переводчик, энтомолог, лепидоптеролог и гроссмейстер, свободно говоривший на английском, французском и русском языках, так и не научился делать две вещи: водить автомобиль и печатать. Эти обязанности выполняла его жена Вера, которую Набоков называл своей «первой и лучшей читательницей». Вера взялась за печатание его манускриптов с самого начала их брака в 1920-х годах в Берлине. «Она председательствовала в качестве советника и судьи, когда я писал свою первую прозу», — рассказывал Набоков в интервью, указывая на то, что она играла куда более значительную роль, чем простое перепечатывание начисто. Вера часто отвечала отказом, когда её просили рассказать о её вкладе, и признавалась лишь в том, что она исправляла его ошибки в орфографии и использовании фразеологизмов. Однако Стейси Шифф и другие биографы отмечали её роль в неоднократном спасении манускрипта «Лолиты» от уничтожения, настаивая на важной роли Веры как судьи и защитницы работ Набокова.
На протяжении 1930-х годов единственной кормилицей в семье была Вера, работавшая стенографисткой в конторе. Дома она печатала для Набокова до глубокой ночи, будучи практически прикованной к печатной машинке почти во все часы бодрствования. Она продолжала печатать для него после рождения их сына Дмитрия в 1936 году, перемежая кормление грудью с печатанием под диктовку «Приглашения на казнь». Судя по всему, единственный случай, когда её работа замедлилась, произошёл после приступа пневмонии в 1942 году, во время которого, как извинялся Набоков перед издателем, она «всё-таки не могла набирать более пяти страниц в сутки».
Фотография 1958 года, сделанная Карлом Майдансом, показывает рабочий процесс, к которому в итоге пришла эта чета. Они сидят вместе за небольшим столиком; Набоков держит каталожную карточку над пачкой других карточек, хранящихся в небольшой коробке, а Вера сидит за печатной машинкой. Писатель набрасывал черновики сцен, подробностей и ключевых точек сюжета на карточках, которые он мог до бесконечности перетасовывать, пока не оставался доволен продвижением романа. В зависимости от степени их наполненности содержанием, Набоков либо использовал их для диктовки Вере, либо вручал их ей, чтобы она перепечатала их в трёх (всегда в трёх) экземплярах.
Вера также вела корреспонденцию мужа, договаривалась насчёт издательских контрактов, отправляла его рассказы в журналы и даже заполняла и отправляла его заявление на получение стипендии Гуггенхайма. Несмотря на свою скромность, она всё же оставила бумажный след, отмечаясь в качестве корреспондента или указывая, что послание пришло «по поручению Владимира Набокова». Наиболее очевидной уликой того, что работа была проделана г-ном или г-жой Набоков, было качество напечатанного. Набоков почти не печатал, но когда он делал это, он делал это плохо.
Документы семьи Набоковых в Хафтонской библиотеке указывают на другие важные аспекты внесённого Верой вклада. Во время научной работы в Корнелле и Уэллсли, Владимир и Вера готовили материалы для его лекций, и он попросил её отправить их, когда был болен. Сохранились набранные в этот период материалы лекции о романе «Доктор Живаго», и в них вверху есть редкая помета об авторстве: “For VN by VE’ N” («Ве.Н. для В.Н.»). На поздравительной открытке, нарисованной Владимиром ко дню рождения их сына Дмитрия, он наглым образом указывает на её функцию семейного шофёра: она ведёт автомобиль по утыканному щитами с рекламой романов Владимира шоссе, а он ловит бабочек с пассажирского сиденья.
Насколько показывают архивные записи, Вера с большим удовольствием выполняла свои обязанности, и брак Набоковых был счастливым. Тем не менее, несчастные браки тоже могут становиться плодотворными литературными союзами. Т. С. Элиот как-то сказал, что его беспокойный брак с первой женой Вивьен Хэй-Вуд стал причиной того состояния разума, благодаря которому появилась «Бесплодная земля». Но Вивьен играла в сотворении поэмы и другие роли. «Я сделал черновой набросок третьей части, — пишет Элиот в письме, — но я не знаю, годится ли она, и должен дождаться мнения Вивьен, подойдёт ли она для печати». Подобно Вере Набоковой, Вивьен была незаменимой первой читательницей своего мужа. Важный ранний черновик «Бесплодной земли» полон примечаний, сделанных Эзрой Паундом, которые, благодаря его собственной одиозной персоне и роли, которую он сыграл в публикации поэмы, стали предметом скрупулёзных исследований. Однако, Вивьен тоже оставила немаловажные заметки, касающиеся поэмы. Исследовательница Арва Аль-Мубаддель считает, что влияние Вивьен больше всего проявляется во второй части, которая изначально называлась «В клетке», и Вивьен дала название «Игра в шахматы» финальной части, в которой содержится диалог мужчины и женщины, напоминающих эту пару.
Многие из правок Вивьен делают диалог более острым и разговорным, как, допустим, замена «всё от лекарства, я принимала его, чтобы вытравить это» на «всё от таблеток, я принимала их, чтобы вытравить это». Вивьен написала новые строчки, включая язвительное «Так на черта же ты замужем, если не хочешь рожать?» Все её добавления и изменения присутствуют в машинописных черновиках и в опубликованной версии поэмы. И муж и жена уверенно печатали на машинке, поэтому доподлинно неизвестно, кто набирал текст «Бесплодной земли» для публикации, но на экземпляре, который верстала Вивьен, она написала: «Внесите любые из этих правок — или не вносите никаких, если вам угодно. Отправьте мне этот экземпляр обратно и позвольте сохранить его». Очень вероятно, что Вивьен предлагала напечатать чистовик с принятыми правками. Независимо от того, выполняла ли она для Элиота роль машинистки, Вивьен сыграла ключевую роль в создании поэмы. И всё же, несмотря на то, что их буйное сотрудничество принесло плоды, их оказалось недостаточно, чтобы спасти брак. Чета рассталась в 1933 году, и после многих лет борьбы с психическим расстройством брат Вивьен отдал её на попечительство в нортумберлендский приют для умалишённых, где она оставалась до своей смерти.
Вторая жена Элиота, Валери, была на сорок лет младше него и состояла его секретаршей в издательстве Faber and Faber; поэт сделал ей предложение в офисе, вложив записку между писем, которые он хотел, чтобы она в тот день напечатала. Британские газеты объявили об их браке с шутливыми намёками на их разницу в возрасте и служебный роман. «Ну вот опять», — написала Валери поверх вырезки, в которой её провозглашали как «хорошую новость для всех влюблённых в начальников секретарш».
Бумаги Валери в коллекции Т. С. Элиота в Гарварде демонстрируют женщину, довольную своей гибридной ролью секретарши-жены; в многочисленных письмах друзьям подробно описывается счастливый брак, в котором она продолжает печатать для него, уйдя с работы в Faber and Faber. Вдобавок к ведению большей части его переписки, её личные письма рассказывают о том, что она помогала ему с его последней пьесой «Государственный деятель», одновременно управляясь с эмоциональными взлётами и падениями, которые Элиот испытывал в связи с успехами и неудачами этой пьесы. «Я, кажется, постоянно бегу… печатаю и перепечатываю «Государственного деятеля», посещаю репетиции, и пытаюсь не позволить Тому перенапрягаться от перемежающихся приступов вдохновения и депрессии». После смерти Элиота Валери развернула амбициозную кампанию по составлению и редактированию полного собрания его писем, которое на данный момент насчитывает десять томов. Валери также была первым человеком, обратившим внимание широкой публики на редакторскую работу Вивьен над «Бесплодной землёй; в 1971 году она опубликовала факсимиле машинописи с пометками Вивьен и Паунда, которое она напечатала двумя разными красками, чтобы их можно было отличить друг от друга.
Эра печатной машинки — от её принятия публикой в 1880-х годах до подъёма персональных вычислений в конце XX-го века — шла параллельно с замечательным периодом развития литературы, захватившим реализм, возникновение модернизма, постмодернизма и т.д. Но личные секретари выполняли свои обязанности задолго до того, как машинка стала излюбленным орудием стенографов. Взгляните на фотографию, сделанную приблизительно в 1909 году, на которой Александра Толстая за пишущей машинкой работает под диктовку отца, русского романиста Льва Толстого. На этом изображении (одна из версий которого позже стала рекламой ремингтона) признаётся роль Александры в работе Толстого, но ничего не сказано о другой важной личной секретарше семейства. Считается, что жена Толстого, Софья, семь раз от руки переписывала манускрипт «Войны и мира» от начала до конца, часто работая ночами при свечах, после того, как её дети лягут спать, пользуясь пером и чернилами, а иногда — увеличительным стеклом, чтобы разобрать пометки мужа. Печатную машинку запатентуют только через год после публикации романа.
Эти мать и дочь подчёркивают, насколько кратким был период, в течение которого личные секретари выполняли свою работу. Обрамлённые веками переписывания от руки с одной стороны и настольными компьютерами с другой, личные секретари, работавшие с печатной машинкой, представляют примерно столетие литературной работы. Их вклад заслуживает более пристального внимания. Заметки, письма, дневники и манускрипты демонстрируют, что влияние этих женщин распространялось далеко за пределы простого акта фиксации; их труд освобождал писателей (как мужчин, так и женщин) от мытарств, быстро давал разборчивые тексты, которые могли прочесть издатели и типографские служащие, требовал высокой живости ума и начитанности, и часто подразумевал вспомогательные роли в качестве читателя, редактора и секретаря. По мере получения новых знаний о работе других машинисток от литературы, список их подвигов будет только расти.
Автор статьи — Кристин Джейкобсон (Christine Jacobson) — адъюнкт-куратор отдела современных книг и манускритов Хафтонской библиотеки и со-куратор проекта «Спасибо, что напечатала: женщины-стенографистки в литературе и искусстве» (Thanks for Typing: Women’s Type Labor in Literature and the Arts).
Перевод — Андрей Прокипчук, «XX2 ВЕК».
Вам также может быть интересно: