Вечером того же дня Галя ушла в магазин за хлебом, и Аня осталась одна в непривычной тишине. Она сидела на скрипучем диване, рассеянно слушала радио и смотрела, как Буч увлечённо грызёт свою кость. Её взгляд упал на старый, потрёпанный альбом для фотографий, который всё это время пылился на нижней полке стенки.
Она ни разу не открывала его. Просто боялась.
Но сегодня что-то внутри неё дрогнуло, какая-то неведомая сила потянула её к нему. Аня взяла тяжёлый альбом с картонной обложкой и тиснёной надписью «На память», осторожно открыла первую страницу.
Сначала пошли чёрно-белые фотографии, пожелтевшие от времени, с выцветшими уголками. Незнакомые люди в старомодной одежде, старые машины, деревянные дома, которых давно уже нет на свете. Потом появились цветные, уже более поздние и оттого более живые.
И вдруг — она. Вырезка из газеты.
Молодая, цветущая женщина стояла у знакомого здания заводоуправления на фоне вывески «Сосновский леспромхоз». На ней было простое, но ладное платье, русые волосы убраны в толстую косу, а на лице сияла улыбка, немного усталая, но по-настоящему счастливая.
Аня узнала её мгновенно, без единой подсказки.
Мама.
Молодая, живая, настоящая, такой Аня не видела её никогда. В её собственном мире мама всегда была вечно уставшей, раздражённой женщиной, пианисткой с неизменной сигаретой в руке и горькой складкой у губ. А здесь, на этой фотографии, была просто девушка, которая только начинает жить и верить во что-то хорошее.
Аня, затаив дыхание, перевернула страницу. Ещё вырезка: мама с каким-то незнакомым мужчиной, наверное, с отцом, которого Аня никогда в глаза не видела. Мама в кругу смеющихся подруг. Мама с букетом гвоздик на Первомайской демонстрации.
Слёзы потекли по щекам прежде, чем она успела их остановить. Аня провела кончиками пальцев по фотографии, осторожно погладила мамино лицо. Такое молодое, такое родное и такое далёкое.
— Мама, — одними губами прошептала она в тишину комнаты. — Где ты сейчас? Ты здесь? Ты живёшь где-то совсем рядом?
Буч, почувствовав перемену в её настроении, подошёл, молча положил тяжёлую голову ей на колени и тихо заскулил, всем своим существом разделяя её боль. Аня обняла пса за шею и долго сидела так, не в силах оторвать взгляда от фотографии и не в силах сдержать слёзы.
Галя застала её именно в таком состоянии: с красными глазами и застывшим от горя лицом.
— Аня, Господи, что случилось? — всполошилась она, бросая авоську с хлебом прямо у порога.
Аня молча протянула ей альбом. Галя глянула на фото, перевела взгляд на заплаканную подругу и тихо ахнула:
— Это же… это твоя мама?
— Да.
— Боже, вы с ней просто копия друг друга… — Галя присела рядом на диван и взяла Аню за руку. — Она здесь живёт? В этом же посёлке? Как к тебе попали эти вырезки?!
— Я не знаю, — Аня покачала головой. — Но альбом был здесь, в этой квартире. Значит… значит, она где-то рядом. Может быть. Все фото групповые и на них сотрудники же… Значит мама когда-то работала здесь, она ничего мне не рассказывала… У нас с ней достаточно тяжелые отношения…
— И ты хочешь её найти?
Аня замерла. Этот вопрос мучил её всё время, с того самого злополучного дня, когда она очнулась в чужом теле в этой чужой реальности.
— Хочу, — наконец призналась она тихо. — Очень хочу. Просто… просто увидеть её. Хоть одним глазком. Понять, какая она на самом деле. Судя по фото она не всегда была такой как сейчас… Ну, там..
— А если она тебя узнает? — осторожно спросила Галя. — Если почувствует что-то и спросит, кто ты и откуда?
— Не узнает, — Аня покачала головой. — Я же в другом теле. Я для неё совершенно чужой человек.
— Но ты — это всё равно ты. А матери, говорят, всегда чувствуют своих детей, даже сквозь время и расстояние.
— Не знаю, — эхом отозвалась Аня и закрыла альбом. — Я просто боюсь. Боюсь вмешаться в то, что нельзя менять. Боюсь нарушить ход времени. Вдруг что-то изменится, и я просто исчезну? Или она?
Галя крепко сжала её ладонь в своей:
— Тогда и не надо вмешиваться. Просто посмотри на неё издалека. Как в прошлый раз, когда мы ходили на кладбище, чтобы просто проверить, есть ли там портал. Никто ведь не пострадал от того, что мы просто посмотрели?
— Кроме нас, — сквозь слёзы усмехнулась Аня. — Мы тогда чуть не замёрзли насмерть.
— Ну, кроме нас, — согласилась Галя, мягко улыбнувшись. — Ань, я правда тебя понимаю. Я бы тоже отдала всё, чтобы хоть одним глазком увидеть свою маму. Но она… она осталась там, в будущем. А твоя мама здесь, совсем рядом. Это же шанс, который выпадает раз в миллион.
Аня молчала, уставившись невидящим взглядом в стену. Буч, устроившийся у её ног, довольно вздыхал и перебирал лапами во сне.
— Я подумаю об этом, — наконец сказала она. — Завтра. А сегодня… сегодня давай просто посидим вот так. Послушаем радио.
— Давай, — легко согласилась Галя.
Они так и сидели на диване, обнявшись, и слушали доносившийся из репродуктора старый спектакль «Театр у микрофона» какую-то трогательную историю про любовь и неминуемую разлуку. За окном давно стемнело, а Буч тихо посапывал в ногах.
— Ань, — вдруг тихо прошептала Галя в темноту.
— М-м?
— А если мы всё-таки не сможем вернуться? Если нам придётся жить здесь всегда? Что тогда?
— Тогда будем жить, — просто ответила Аня, не раздумывая. — Здесь, в принципе, тоже можно жить. Здесь есть ты. Есть Буч. Есть даже колбаса, пусть и по 2.20.
— И страшные джинсы, — добавила Галя.
— И страшные джинсы, — улыбнулась в темноте Аня. — Но это же всё временно. Всё на свете временно. Даже эта чокнутая эпоха.
— Ты правда так думаешь?
— Я точно это знаю, — Аня перевела взгляд на окно, за которым чернело бесконечное зимнее небо. — Я же историю учила. В девяностых здесь всё кардинально изменится. И кофейни появятся потом, и нормальные джинсы, и интернет этот дурацкий. Не сразу, но обязательно появятся. Мы просто… мы просто должны до этого дожить.
Галя надолго замолчала, переваривая услышанное. Потом спросила совсем тихо:
— А мы доживём?
— Мы с тобой уже умерли, — усмехнулась Аня. — Должны были уже научиться жить.
Они снова замолчали, слушая радио и думая каждая о чём-то своём. Аня думала о маме, которая была где-то совсем рядом, возможно, в эту самую минуту спала или, как и они, слушала радио в своей комнате. Галя размышляла о том, что впереди у них целая жизнь, длинная, неизвестная и пугающая, и надо как-то суметь в ней устроиться.
Буч сквозь сон коротко и радостно гавкнул, наверное, увидел во сне жирного зайца или шуструю белку.
— Знаешь, что я сегодня поняла? — вдруг нарушила тишину Галя. — Мы с тобой тут как первые колонисты на Марсе. Всё вокруг чужое, всё непонятное и пугающее, но дышать, в принципе, можно. И даже есть что-то по-настоящему хорошее.
— И что же, например?
— Например, звёзды, — Галя кивнула в сторону тёмного окна. — Там, в городе, их из-за вечной иллюминации почти не видно. А здесь целое небо, всё в алмазах. И тишина… И вот, — она погладила лохматую спину Буча, — собака. Самый верный друг!
— Ещё какой верный, — согласилась Аня, и в голосе её послышалась благодарность.
И это было сейчас самым главным.
*****
Ночью Аня долго не могла уснуть. Она лежала на спине, глядя в потолок, и думала о матери. О том, что та, скорее всего, живёт где-нибудь в старом районе, в деревянном доме с печным отоплением и удобствами во дворе. Или, может быть, в такой же панельной пятиэтажке, как у них. Она работает, стоит в очередях, воспитывает маленькую дочку, ту самую девочку, которая сейчас, в будущем, учится в школе.
Странное, совершенно невозможное чувство, знать, что ты уже существуешь на этом свете. Что где-то в этом посёлке прямо сейчас спит маленькая девочка, которой суждено когда-нибудь стать тобой.
— Мама, — прошептала Аня в густую темноту комнаты. — Я обязательно приду. Я просто посмотрю на тебя. Всего один раз. И ничего, ничего не скажу. Я обещаю.
Буч, спавший в ногах, во сне глубоко вздохнул и сильнее прижался к ней своим тёплым боком.
Аня закрыла глаза.
Завтра она начнёт поиски.