2000-е годы
Утро никогда не спрашивает, хочешь ли ты его встречать. Оно просто приходит серым светом в незашторенное окно, противным писком будильника, который невозможно переставить, даже если очень хочется спать.
6:30
Аня открыла глаза за секунду до звонка — тело уже наизусть знало расписание. Впереди было всего пятнадцать минут на ванну, ни секундой больше: мать считала каждую зря потраченную каплю горячей воды настоящим транжирством.
Завтрак неизменно состоял из овсянки без сахара и зелёного чая без сахара. Пожалуй, вся её жизнь была без сахара. Балеринам нельзя, даже если твой «балет» лишь маленькая школа при Доме культуры, а ты всего‑навсего десятиклассница, у которой нет выбора.
Она стояла перед зеркалом в прихожей и аккуратно поправляла воротник рубашки — белоснежной, идеально выглаженной, без единой складочки. Русые волосы были стянуты в тугой пучок, ни одна прядь не выбивалась из строгой причёски. Серо‑голубые глаза в отражении смотрели спокойно, настолько спокойно, что казалось, будто внутри у их обладательницы давно уже ничего не осталось в душе.
Идеально законсервированная пустота, упакованная в строгую школьную одежду.
Из кухни выплыла мать, в халате, с сигаретой, с вечной усталостью в глазах. На работу в консерваторию сегодня не надо, концерт через две недели, ученики — бездари, денег нет, сил нет, ничего нет, кроме рояля и чувства собственной нереализованности.
— Ноты не забудь, — сказала она, стряхивая пепел в горшок с фикусом. Не глядя на дочь. — Вечером отведешь младших в музыкалку. Марья Ивановна просила подменить.
— Хорошо, мам.
— И рубашку не испачкай. Стирать некогда.
— Знаю.
Мать говорила, Аня отвечала. Коротко. Ровно. Как в стенограмме допроса, где обе стороны давно устали друг от друга. Мать не любила лишних слов, лишних эмоций, лишних проблем. Она вообще ничего лишнего не любила, только свой рояль, ноты, концерты, куда Аню никогда не звали.
— Пока.
Дверь с глухим стуком захлопнулась, замок щёлкнул, и в подъезде воцарилась полная тишина. Аня наклонилась к рюкзаку, чтобы внимательно всё проверить. В отдельном мешочке аккуратно лежали балетки, нежно‑розовые, уже разношенные, с едва уловимым ароматом канифоли. Рядом находилась папка с нотами «Лебединого озера», которые она разучила настолько хорошо, что могла сыграть произведение наизусть. Также в рюкзаке были пенал, учебники и сменная обувь, каждый предмет занимал своё строго отведённое место.
Всё было в полном порядке. Ситуация находилась под её неусыпным контролем.
И лишь одно обстоятельство выбивалось из этой безупречно выстроенной системы — предстоящий день в школе.
*****
Раздевалка встретила привычным смрадом: дешевые духи «Авантаж», мокрые тряпки из спортзала, подростковый пот и прелые носки. Кто-то ржал над видео в телефоне, звук был включен на полную. Девчонки из 10 «Б» перекрикивались через ряд вешалок, обсуждая вчерашнюю вписку, на которую Аню, разумеется, никто не звал.
Она молча переобулась и повесила пальто, всё делала тихо, как мышка.
На неё вообще старались не смотреть. Вернее, смотрели сквозь неё, как на пустое место. Пустота с пучком на голове, тощей фигурой и идеально выглаженной белой рубашкой.
— О, «балерина» пришла, — донесся откуда-то справа голос Ксюши Ивановой.
Аня узнала бы его из тысячи: визгливый, наглый, уверенный в своей безнаказанности.
Она сделала вид, что не слышит. Взяла рюкзак и пошла к выходу из раздевалки. За спиной захихикали. Кто-то добавил:
— Глянь, как з.а.д.н.и.ц.у держит, прямо как павлин на сцене.
Ещё смешки.
Аня шла, считая шаги.
Раз-два-три.
Раз-два-три.
Вальс.
Вдох-выдох.
Не думать.
Не слышать.
Не чувствовать.
*****
Первым уроком была химия. Кабинет на третьем этаже, старые парты, изъеденные реактивами, вытяжка шумит, как старый двигатель не менее молодого «Запорожца». Учительница, Вера Ильинична, сухая старуха с поджатыми губами и взглядом, способным вскипятить пробирку на расстоянии, уже расставляла на столе колбы.
— Садитесь. Сегодня лабораторная работа, работаем в группах.
Аня скользнула на третью парта у окна. Это было её место, редко когда к ней кто-то подсаживался, и то, это происходило не по её воле, а когда учитель рассаживал особо разговорчивых на уроке.
— Иванова, Сидорова, Зайцева — вы вместе. Будете работать маленькой группой.
Сердце рухнуло вниз, пробило пол, ушло в подвал и там забилось в истерике.
Ксюша Иванова обернулась с первой парты. На ее лице расцвела хищная, предвкушающая улыбка, от которой у Ани похолодели и стали ватными пальцы. Ирина Сидорова, вечная тень Ксюши, хихикнула, прикрывая рот ладошкой.
— Перейдите к свободному столу, — бросила Вера Ильинична, уже углубившись в свои пробирки и колбы. Ей не было дела до того, кто с кем будет работать. Ей были важны только опыты.
Они перешли и убрали стулья.
Ксюша встала напротив Ани, Ирина пристроилась сбоку. От них пахло жвачкой и «агрессией», этим особым запахом превосходства, который Аня научилась различать за версту. Плотный, липкий запах, который можно резать ножом.
— Ну что, «балерина», — Ксюша заговорила вполголоса, почти ласково. Как кошка мурлычет перед тем, как выпустить когти. — Как там пуанты? Не стерла еще?
Аня молчала. Смотрела в стол, на выцарапанные кем-то инициалы и признания в любви.
Раз-два-три, раз-два-три: пульс в висках отбивал ритм вальса.
— Я с тобой разговариваю, — голос Ксюши потерял ласковость, стал жестче, ниже.
— Кислота, — перебила Ирина, ткнув пальцем в задание на листке. — Нам нужна азотная.
— Ах да, кислота, — Ксюша взяла со штатива пробирку с бесцветной жидкостью. Покрутила в пальцах, разглядывая на свет. — Помнишь, «балерина», что будет?
Аня подняла глаза и встретилась взглядом с Ксюшей. Серо-голубой лед против карего наглого пламени.
— Дальше смешиваем со второй пробиркой, — ответила она тихо.
— Умная, да? — Ксюша усмехнулась уголком рта. — Слышь, Ирка, она у нас умная. Отличница. Учительская подстилка.
Ирина снова хихикнула. Этот звук резал слух хуже, чем скрежет металла по стеклу.
— Дай пробирку, — Аня протянула руку. Стараясь держать себя так, чтобы ладонь не дрожала. Гордость — единственное, что у неё осталось. — Нам нужно делать задание.
— Ой, какие мы деловые, — Ксюша покрутила пробирку еще немного, наслаждаясь моментом. — Держи.
Она протянула пробирку.
И в тот момент, когда пальцы Ани почти коснулись стекла, Ксюша резко толкнула её руку.
Аня пошатнулась, пытаясь удержать равновесие на скользком полу, и врезалась плечом в Ирину. Пробирка вылетела из пальцев Ксюши, описала в воздухе короткую дугу, упала на стол рядом с Ириной и разбилась с тихим, почти деликатным звоном.
Тишина.
Ткань джинсов, на которые попала кислота, зашипела.
Мгновенно, как в страшном сне, джинса пожелтела и начала расползаться прямо на глазах, обнажая розовую, стремительно краснеющую кожу.
На секунду в классе повисла абсолютная тишина. Даже вытяжка, казалось, перестала шуметь. Все смотрели на Ирину, на её джинсы, на расползающуюся ткань.
— Ты! — Ирина топнула ногой. Глаза её расширились от ужаса. — Ты!.. Это мои новые джинсы! Мать меня убьёт!
— Я не... — начала Аня, отшатываясь.
— Вера Ильинична!
Голос Ксюши перекрыл гул класса:
— Вера Ильинична! А Зайцева пробирку разбила! И Ирке джинсы испортила! Специально!
Учительница подошла тяжелым шагом. Глянула на лужу кислоты на парте и полу, на расползающуюся джинсу, на побелевшее, застывшее лицо Ани.
— Зайцева, — голос Веры Ильиничны зазвенел злостью. — Зачем ты толкаешься? Тебе в классе места мало?
— Я не толкалась. Это Ксюша...
— Не ври! — встряла Ирина. Голос срывался на визг, глаза набухали слезами. — Ты специально на меня навалилась! Ты всегда так! Ты...
— Так, хватит, — оборвала Вера Ильинична тоном, не терпящим возражений. — Ирина, иди в туалет. Если кислота попала на тело — немедленно к врачу. Зайцева, после урока останешься. И джинсы купишь новые. Я с твоей матерью поговорю.
Аня открыла рот, она хотела возразить, закричать: «Это не я! Это она, она специально! Посмотрите на неё, она улыбается!»
Но слова застряли в горле. Тяжелым, мокрым комком ваты, который душил, не давал дышать.
Ксюша смотрела на неё через стол. Спокойно, с легкой, почти скучающей улыбкой. В её глазах читалось:
«Ну что, «балерина»? Допрыгалась?»