Яша.
Яшу я помню всегда.
Хотя разница у нас двенадцать лет — я уже почти взрослая была, когда он появился. Помню, как впервые заглянула в кроватку, а оттуда на меня смотрят карие глаза. Удивительно — при таких светлых волосах. Будто солнце и земля встретились в нём и порешили: будем жить вместе.
Высокий блондин с карими глазами — редкость. Улыбчивый романтик, который понимал меня с полуслова. Мы могли молчать в трубку, а потом одновременно засмеяться. Мама говорила: «У вас своя связь, неземная». Наверное, так и было.
---
Но самое дорогое воспоминание — другое. Я часто закрываю глаза и возвращаюсь туда, где ему всего полгода.
Деревянный дом. Наш, старый, с пахнущими смолой стенами и скрипучими половицами. Кухня с печкой, и в ней всегда было тепло, даже когда за окнами злился февраль.
Посреди кухни — табурет. Обычный, деревянный, с выщербленным краешком. На табурете — таз с водой. Цинковый, большой, в таких раньше бельё полоскали. Вода чуть парит, и от неё поднимается лёгкий, влажный пар.
Мама стоит рядом, засучив рукава. Она только что достала Яшу из пелёнок, и он весь такой маленький, тёплый, только что из сна. Мама осторожно опускает его в воду, придерживая головку. А он — солнышко.
Волосы у него — цвета утренней ржи. Знаешь, когда солнце только встаёт и золотит колосья? Вот такие. И они закрученные в мелкие кудри, влажные от пара, прилипают к вискам и затылку.
Он не плачет. Он смотрит на маму, пускает пузыри и улыбается. А я сижу рядом на лавке, поджав ноги, и не могу надышаться. Просто смотрю и чувствую себя самой богатой девочкой на свете, потому что у меня есть он.
Потом мама вытирает его льняным полотенцем — большим, шершавым, пахнущим ветром. Яша смеётся, когда его кутают, и тянет ручки ко мне. А я уже готова нести его хоть на край света.
---
Я так и делала. Везде брала с собой.
Мне было двенадцать, когда он родился, и для меня он был не братом — живым сокровищем. Я хвасталась им всем подряд. Подружкам во дворе: «Хотите покажу, какой у нас малыш есть?» Соседкам на лавочке: «А мой-то Яша уже головку держит!» Прохожим на улице, если встречала кого-то знакомого: «Смотрите, какой бутуз! Наш!»
Он был радостью. Тем светом, который делал дом — домом. Счастьем, которое не нужно заслуживать — оно просто есть, дышит рядом и пахнет молоком и детским мылом.
---
Потом он вырос. Стал высоким, статным, с той самой улыбкой, от которой у девчонок подкашивались колени. Но для меня он всегда оставался тем самым — с мокрыми кудряшками и доверчивым взглядом.
А потом его не стало.
И мир разделился на «до» и «после». Но это не про смерть. Это про то, что он оставил след. Не в памяти — в воздухе, в свете, в нас.
Жена Ирина говорит мне иногда:
— Знаешь, у тебя взгляд, как у Яши.
Я сначала не верила. А потом поймала себя в зеркале в каком-то ракурсе и замерла. Точно. Его глаза. Смотрят на меня из моего же лица.
---
Но главное — Лиза.
Его дочь. Елизавета — имя, которое Яша выбрал сам. Ещё до рождения знал, что будет девочка, и назвал так, как хотел. Говорил: «Лиза — это звучит как музыка».
Лизе сейчас... Она уже взрослая. И чем старше становится, тем явственней я вижу его.
Те же светлые волосы. Те же карие глаза. Особенно взгляд. Когда она смотрит, чуть улыбаясь — это он. Точная копия. Будто время сделало шаг назад и вернуло его в этом милом лице.
Я не могу долго смотреть на неё. Честно. Сердце сжимается так, что дышать трудно. И поэтому мы видимся редко. Не потому, что не люблю. А потому что люблю так сильно, что больно видеть его глаза , в ее глазах.
---
Я часто думаю: что бы он сказал нам сейчас, если бы мог?
Мы всегда понимали друг друга без слов. И сейчас я слышу это так отчётливо, будто он стоит за спиной.
Коротко. По-нашему.
— Живите дружно, девчонки.
Он бы улыбнулся — той самой улыбкой, от которой светлело небо. По привычке взъерошил бы Лизе волосы, чмокнул бы меня в макушку и ушёл бы курить на крыльцо.
А мы бы остались на кухне.
С его улыбкой. С его взглядом. С его светом, который не гаснет. Потому что такие, как Яша, не уходят.
Они просто становятся тем самым утром, когда солнце золотит рожь. Тёплым паром над водой. Скрипом половиц в доме, где тебя любят.
И живут дальше — в нас. И в тех, кто на них так похож, что сердце замирает и шепчет:
— Здравствуй, Яша. Я тебя узнала.