Не родись красивой 114
Ольга говорила торопливо, чуть сбивчиво, будто снова стояла перед служебным столом и снова отвечала на вопросы. Она слышала, как дрожит голос. Ей хотелось оправдаться, страх доказательства невиновности сидел в ней крепко.
Старушка молчала. Только кивнула один раз, медленно, будто переваривая услышанное.
— И что же потом? — спросила она.
Ольга вздохнула. Оттого, что она произносила это вслух, всё казалось ещё более странным.
— А потом… Сказали, что осудили меня по ошибке. Выпустили.
— Выпустили, — повторила тётка Арина, словно пробуя слово. — Так откуда ж ты будешь?
Ольга на секунду опустила глаза. Ей и самой не верилось, что её дом так далеко.
— Я издалека, — и назвала губернию.
Старушка даже приоткрыла рот.
— Ого! — протянула она.
Ольга сидела, держась руками за край стола и молчала.
— А я уж, если честно, поняла, что ты из тюрьмы, — сказала тётка Арина без злобы. — Запах от тебя и от твоих вещей такой, будто ты полгода не мылась. Ты уж меня прости, но узел твой я в сени вытащила.
Ольга покраснела. Стыд обжёг её сильнее, чем мороз. Она опустила глаза, будто её поймали на чём-то постыдном.
— А я, бабка Арина, и правда долго не мылась, — тихо сказала Ольга. — Когда мы в поезде ехали, там воды даже попить не было, не то что мыться. И в тюрьме тоже.
Старушка посмотрела на неё сочувственно, без лишних вопросов. Взгляд её стал мягче.
— Да, девка… настрадалась ты. Погоди.
Она поднялась, зашаркала в свою кухоньку, и через минуту вернулась с куском лепёшки. Лепёшка была простая, тёмная, домашняя, но для Ольги сейчас это было как праздник.
— На, вот, ешь. Я вчера себе на сегодняшний день оставила. Да ладно, свеклину сварю. Плохо у нас с едой-то. Ем то, что сама в огороде выращу. А по осени картошку немножко на муку да на масло обменяла. Больше-то и нет ничего. Вот морковь варю — она послаще. Вместо конфеток будет. Свеклу ем. Дочка маленько выручает.
Ольга взяла лепёшку осторожно, немного отломила. Съела и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она отвернулась, чтобы старушка не заметила.
— Я тебе вот что предлагаю. Давай поставим вот тут корыто. Ты перед топкой-то и намоешься. Я всегда так делаю, — поделилась она. — Колодец у нас тут недалеко. Воды сама наносишь. И постираешь заодно вещички-то. Теперь ведь не в тюрьме.
Последние слова прозвучали как будто просто, буднично, а для Ольги эти слова звучали, как о чем-то невероятном. Она сглотнула, не в силах выговорить ни слова.
— Спасибо… — только и смогла прошептать она.
Ольга была рада такому предложению — и тому, что бабка Арина не гнала её. Это было спасение.
Девушка пошла по воду. На улице мороз щипал лицо, но после тюремной духоты этот холод казался живым. Он не давил — он бодрил, он возвращал ощущение тела. Дорога к колодцу была недалёкой, но для недавней узницы и этого хватило, чтобы устать.
Колодец оказался глубоким. Руки сразу застонали от напряжения.
Вёдра были неполными — она боялась налить до краёв, понимала, что не донесёт. Сил совсем не осталось, ноги и руки дрожали.
И всё же внутри неё жила странная радость. Над ней высился не потолок камеры, а настоящее небо – голубое, с белыми облаками.
Бабка Арина стояла у окна и наблюдала, как медленно и тяжело шла Ольга.
— Я гляжу, у тебя никаких сил нет. Видать, неволя из тебя все соки выжала, - с сочувствием смотрела она гостью.
Ольга согласно кивнула. Опустилась на табуретку.
— Передохну немного, — задыхаясь, сказала она.
— Отдохни, отдохни, — повторила тётка Арина спокойно. — Торопиться тебе некуда. Отдохни, да ещё раз сходишь.
Ольга сидела, держась руками за края табуретки, и чувствовала, как сердце постепенно перестаёт колотиться в горле. Тепло из печи обнимало спину. А в голове сверлила мысль — та, которая казалась камнем.
Она подняла глаза на старушку и, стараясь говорить ровно, спросила:
— Баба Арина… а у вас в городе есть детский дом? Или приют для детей?
— Да есть, наверное, — ответила бабка Арина не сразу, будто вспоминая. — Время сейчас кровавое. Взрослых как колоду карт тасуют, а детям куда деваться? Точно я тебе не скажу. Надо Антонину спросить, она всяко должна знать.
— Антонину? — переспросила Оля.
Слово “Антонина” прозвучало по-домашнему, тепло, и Ольга вдруг остро почувствовала, как давно она не слышала в разговоре обычных человеческих имён — не фамилий по списку, не окриков, а имён.
— Да, дочку мою, — кивнула бабка Арина. — Она не со мной живёт, замужем. Их изба почти около речки. А ты что, милая, детдомом интересуешься? Или интерес у тебя там какой есть?
Ольга горько вздохнула, опустила глаза на свои руки — худые, с трещинами, — и тихо произнесла:
— Есть, баба Арина, есть. Мальчика у меня забрали. Сказали: советская власть о нем позаботится.
— Куда могли его деть? — старушка нахмурилась. — Мальчика? Сыночка, что ли?
Ольга вздрогнула. “Сыночка” - это слово будто подняло изнутри такую боль, что она не смогла спорить и только покорно мотнула головой:
— Сыночка.
— Как же это так… у родной матери сыночка забирать? — в голосе бабки Арины дрогнуло недоверие.
— А меня никто и не спрашивал, — ответила Ольга и почувствовала, как горло снова стягивает. — Забрали и всё. Сказали только: советская власть позаботится.
— Велик ли сыночек?
— Да совсем крошка, три месяца от роду.
— Так младенец, значит.
— Младенец, — согласилась Ольга.
Старушка помолчала. Потом тихо спросила, будто боялась задеть и так открытую рану:
— Что, душа материнская болит?
Ольга не подняла глаз. Только снова кивнула, коротко, как признаются в самом сокровенном.
— Болит.
— Ну, коли он в городе, так найдёшь, — сказала бабка Арина уже тверже, словно подставляя Ольге плечо. — Окрепни сама маленько. Антонина в воскресенье придёт — и спросим.
— А сегодня какой день?
— А сегодня четверг. Ждать осталось пятницу да субботу.
Ольга кивнула и проглотила ком в горле.
Бабка Арина, будто желая отвлечь её от этой немой пытки, ободрила:
— Верь, девка, найдёшь. Материнское сердце само к нему приведёт. Только куда ж ты его возьмёшь? Мне, конечно, не жалко — живи. Но прокормить я тебя не сумею. У самой, почитай, ничего нет. Ладно, вот Антонина — когда молочка принесёт, когда какую лепёшку…
— Спасибо, баба Арина, — тихо сказала Ольга, и голос её дрогнул. — Ты меня от холодной смерти спасла.
— Да, вчера ты была совсем плохая, — согласилась старушка. — Я думала, свалишься. А ты ничего… Хотя, в чём только душа держится?
Она помолчала, будто прислушиваясь к чему-то в себе. Потом снова поглядела на Ольгу.
— Ну, тебе сгинуть никак нельзя. Коли сыночек есть, он тебя на этом свете держать крепко будет.
— Звать-то дитя как?
— Петей… — ответила Ольга.
— Ну, ничего, — вздохнула старушка. — Раз забрали, может, пропасть не дадут. Хотя… — она осеклась, и в этом “хотя” прозвучало всё, что она не захотела говорить. — Совсем мал. Кормила-то его чем в поезде? Молока-то, небось, от воды не было.
Ольга опустила глаза.
— Молока было мало, — сказала она. — Да у соседки моей сыночек помер… Вот мы с ней вдвоём Петеньку и кормили.
Слова дались тяжело. В тишине избы на секунду стало слышно, как потрескивает печь.
— Ну, это другое дело, — поразмыслила баба Арина и кивнула, словно складывала в голове цепочку.
После этого разговор сам собой оборвался. Не потому, что стало нечего сказать — потому что слишком многое было сказано.
Ольга опять пошла за водой. Неволя выжала из неё всё, но не выжала главного — упрямства.
В чугунном котелке бабка готовила для Ольги горячую воду. Суетилась у подтопка: принесла корыто, подвинула поближе, чтобы теплом тянуло от печи. И даже вынула из сундука свою юбку с рубахой.
— На, наденешь потом. Маленько будут великоваты, зато чистые.
Ольга растерянно взяла вещи, прижала к груди. Не верилось, что жизнь возвращается.
— А своё-то добро ты три лучше… — приговаривала бабка Арина, — да неси его на улицу, на верёвку. Мороз выветрит из него всю тюремную вонь. А то к добрым людям в таком идти негоже.
Ольга соглашалась, кивала. Понимала: баба Арина желает ей добра.
ПРодолжение.