Тамара Григорьевна поставила чашку на стол с таким звуком, будто подписывала приговор.
— Мальчик совершенно распущен, — произнесла она, не глядя на Ирину. — В его возрасте я бы такого не позволила.
Артём сидел в углу дивана, уткнувшись в ноутбук, и делал вид, что не слышит. Ирина знала этот его приём — так он прятался, когда было больно. Она сама научила его так прятаться. Теперь ей было стыдно за эту науку.
Олег кивнул, не отрываясь от телефона.
— Мам права. Надо строже.
Ирина промолчала. Уже третий день она молчала, и каждое своё молчание ощущала как маленькое предательство сына.
Тамара Григорьевна приехала в воскресенье утром, без звонка. Просто позвонила в дверь с двумя клетчатыми сумками и чемоданом на колёсах, и Олег впустил её так, словно это было заранее оговорено. Словно Ирина была здесь посторонней.
— Сынок, я на недельку, — сказала гостья, оглядывая прихожую взглядом санитарного инспектора. — Поживу, помогу по хозяйству.
Ирина работала в ту ночь. Ночная смена в районной поликлинике, потом ещё три часа в процедурном кабинете, потом маршрутка, потом подъём без лифта на пятый этаж. Она зашла домой в половину первого, мечтая только о душе и горизонтальном положении — и обнаружила, что её вещи с прикроватной тумбочки переложены на подоконник, а на её месте у окна стоит раскладная сушилка, принадлежащая явно не им.
— Тамара Григорьевна решила, что так удобнее, — сказал Олег. — Ты же понимаешь, она немолодая, ей нужен доступ к розетке.
Ирина ничего не сказала. Молча переложила вещи обратно. Молча легла. Долго смотрела в потолок.
На следующее утро она обнаружила, что Артём спит в гостиной.
— Мам, она сказала, что ей нужна отдельная комната, — объяснил сын тихо, когда они остались на кухне вдвоём. — Что в её возрасте важен покой. Дядя Олег согласился.
— Когда это случилось?
— Вчера, пока ты работала.
Ирина смотрела на сына. Тринадцать лет. Худой, очкастый, с ноутбуком под мышкой и тихим достоинством в глазах. Его комната — это было его единственное личное пространство. Там стоял его системник, который он собирал три года по запчастям. Там были его книги, его чертежи, его мир. Его выселили из этого мира за одну ночь, пока мать была на работе.
— Ты перенёс компьютер?
— Не успел. Тамара Григорьевна говорит, что системный блок мешает и шумит.
У Ирины что-то сжалось под рёбрами. Не от злости даже — от понимания. Она уже знала, чем это закончится. Просто ещё не знала когда.
Тамара Григорьевна оказалась женщиной с системой. Бывший завуч — это не просто должность, это диагноз. Она знала, как правильно хранить крупы, как надо мыть плиту, как следует разговаривать с детьми и какой должна быть температура в спальне. Все эти знания она щедро распределяла по квартире — в виде замечаний, советов и коротких лекций, от которых некуда было деться.
— Ирочка, вы кладёте слишком мало соли. Олег привык иначе.
— Ирочка, ребёнку не нужно столько экранного времени. Это разрушает психику.
— Ирочка, у вас совершенно неправильно организовано пространство. Вот смотрите — если передвинуть диван...
Ирина слушала, кивала и думала о том, что эта квартира куплена на деньги, которые она откладывала семь лет. Семь лет ночных смен, переработок, отказа от отпусков. Первоначальный взнос — её накопления. Ипотека — её зарплата плюс её подработки. Олег внёс ровно одну треть, да и то два года назад, когда у него был хороший квартал. Но квартира была оформлена на него. Так получилось. Так он предложил — у тебя кредитная история похуже, у меня ставка выгоднее. Она согласилась. Она доверяла.
Теперь она стояла на своей кухне, слушала чужого человека и ощущала себя квартиранткой.
На четвёртый день Тамара Григорьевна провела с Артёмом воспитательную беседу. Ирина услышала её фрагменты, проходя мимо гостиной.
— ...мальчик должен понимать своё место. Ты здесь не хозяин, и Олег Сергеевич тебе не отец. Отец — это тот, кто платит и отвечает. Поэтому...
Ирина вошла.
— Тамара Григорьевна, — сказала она очень спокойно. — Позвольте мне самой разговаривать с моим сыном о его месте в этой жизни.
Пожилая женщина подняла брови.
— Я просто объясняю ребёнку реальность.
— Ему тринадцать. Реальность я ему объясняю сама. Артём, иди, пожалуйста.
Сын поднялся и вышел — быстро, с облегчением, как выходят из кабинета врача.
Тамара Григорьевна смотрела на Ирину с выражением человека, которого перебили на самом важном месте.
— Вы очень мягко с ним. Мягкость — это слабость.
— Это моя слабость, — ответила Ирина. — В моей квартире.
Она сразу пожалела об этой фразе. Не потому что она была неправдой — а потому что произнесла её вслух раньше, чем успела решить, что будет дальше.
Олег поговорил с ней вечером. Тихо, в спальне, с дверью на замке — будто они обсуждали государственную тайну.
— Ира, ну не надо так с мамой. Она пожилой человек, она хочет как лучше.
— Олег, она выселила моего ребёнка из его комнаты.
— Временно. Ты же понимаешь, что ей тяжело...
— Нет. Я не понимаю, почему тяжело ей — это проблема Артёма. Он потерял своё место для учёбы. У него ОГЭ через два года.
— Ира, не преувеличивай.
— Я не преувеличиваю. Я медработник. Я очень хорошо понимаю, что значит для подростка стабильность и личное пространство.
Олег вздохнул. Этот его вздох — она знала его уже шесть лет. Вздох означал: ты права, но я всё равно сделаю по-другому.
— Мама ненадолго. Потерпи.
— Сколько?
— Ну... месяц, может.
— Месяц, — повторила Ирина.
Она посмотрела на него долго. На этого немолодого, усталого мужчину с залысинами и вечным телефоном в руках. Шесть лет. Шесть лет она думала, что они — семья. Что он — надёжный. Что его молчание — это сдержанность, а не безразличие.
Она ошиблась. Бывает.
— Хорошо, — сказала она. — Месяц.
Развязка пришла в пятницу, за ужином.
Артём что-то не так положил хлеб. Или не так сел. Или посмотрел не с тем выражением — Ирина потом пыталась вспомнить, с чего всё началось, и не смогла. Просто в какой-то момент Олег отложил вилку и сказал:
— Слушай, ну хватит уже сидеть с кислой рожей. Тебя кормят, одевают. Мог бы и спасибо сказать.
Артём не ответил. Он умел молчать — Ирина снова вспомнила, что сама его этому научила.
— Я с тобой разговариваю, — сказал Олег громче.
— Я слышу, — тихо ответил Артём.
— Вот именно, что слышишь. И всё равно сидишь с таким видом, будто тебе все должны. Ты должен понимать, что ты здесь не хозяин. Живёшь за чужой счёт — будь любезен соответствовать.
Тишина была такая, что было слышно, как тикают часы в коридоре.
Ирина медленно опустила свою вилку.
Она смотрела на Артёма. Он смотрел в тарелку. Его уши покраснели — так краснеют уши у тринадцатилетних мальчиков, когда им больно и стыдно, и они не знают, что с этим делать.
Что-то внутри неё — что-то, что семь лет держало её на ночных сменах, что семь лет откладывало деньги на первоначальный взнос, что семь лет молчало и терпело и «понимало» — это что-то встало.
— Артём, — сказала она ровно. — Выйди, пожалуйста.
— Мам...
— Выйди. Иди к себе. То есть в гостиную. Иди.
Он встал и вышел. Быстро. И снова — с облегчением.
Ирина посмотрела на Олега. Потом на Тамару Григорьевну. Потом снова на Олега.
— Он живёт не за чужой счёт, — сказала она. — Он живёт в квартире, которую я купила. На деньги, которые я заработала. Ночными сменами. Пока ты спал.
Олег поднял глаза.
— Ира, квартира оформлена на меня...
— Я знаю, на кого она оформлена. Я также знаю, кто платил ипотеку последние четыре года. Квитанции у меня есть. Все. За каждый месяц. Я педантична — профессиональная деформация.
Тамара Григорьевна кашлянула.
— Ирочка, не надо так...
— Тамара Григорьевна, — перебила её Ирина. — Я прошу вас помолчать. Прямо сейчас. Просто помолчать.
Пожилая женщина открыла рот и закрыла.
Ирина снова посмотрела на Олега.
— Мы не состоим в браке. Мы никогда не регистрировались, потому что ты говорил, что это просто бумага. Значит, ты мне никто юридически. А квартиру я могу оспорить — у меня есть все платёжные документы, есть свидетели, есть переписка. Я узнавала. Я давно узнавала, просто не хотела в это верить.
Олег смотрел на неё. Что-то в его лице изменилось — не сразу, медленно, как меняется выражение у человека, который понял, что проиграл, но ещё не готов это признать.
— Ты серьёзно? — спросил он наконец.
— Абсолютно. Поэтому я прошу вас обоих. Тебя и твою маму. Собрать вещи и уйти. Сегодня. Прямо сейчас, если можно.
Потом была долгая тишина.
Потом Тамара Григорьевна сказала что-то про неблагодарность и современных женщин, которые не умеют строить семью. Ирина не отвечала. Она сидела с прямой спиной, как сидят на рабочем месте медсёстры, которые привыкли держаться, даже когда очень устали.
Потом Олег ушёл курить на балкон и долго там стоял. Ирина слышала, как он звонил кому-то — вполголоса, отрывисто. Потом вернулся.
— Ира, давай обсудим нормально. Ты на эмоциях.
— Я на эмоциях уже неделю, — ответила она. — Сейчас я как раз спокойна. Вещи Тамары Григорьевны в комнате Артёма. Ваши — в нашей спальне. Я попрошу Артёма помочь собрать, если нужна помощь.
— Ты понимаешь, что я могу оспорить это в суде?
— Понимаю. Иди в суд. У меня семь лет платёжных документов и юрист, с которым я проконсультировалась три дня назад. Иди в суд, Олег.
Он смотрел на неё ещё долго. Потом — и она никогда не забудет этот момент — отвёл взгляд первым.
Они ушли в половине одиннадцатого. Тамара Григорьевна — с поджатыми губами и клетчатыми сумками. Олег — с рюкзаком и выражением человека, который и обижен, и знает, что не имеет права обижаться, и от этого ещё больше обижен.
На пороге он обернулся.
— Ты пожалеешь, — сказал он. Не со злобой — почти устало.
— Возможно, — ответила Ирина. — Но не сегодня.
Она закрыла дверь.
Постояла в прихожей — одна, в тишине, слушая, как стихают шаги на лестнице.
Потом из гостиной вышел Артём. В пижаме, со взлохмаченными волосами, с ноутбуком под мышкой. Встал рядом и тоже помолчал.
— Мам, — сказал он наконец. — Я могу вернуться в свою комнату?
У неё что-то дрогнуло в горле.
— Да, — сказала она. — Иди. Это твоя комната.
Потом была ночь. Самая тихая ночь за две недели.
Ирина сидела на кухне с чаем и считала. Ипотечный платёж — девятнадцать тысяч. Её зарплата — тридцать две, плюс подработки ещё восемь-десять. Артёму нужны были новые кроссовки и репетитор по математике. Из буфера, который она держала на карте, оставалось чуть больше сорока тысяч.
Трудно. Не невозможно.
Она работала ночные смены ради этой квартиры. Она справится ради этой квартиры.
И ещё — она достала телефон и написала юристу, с которым консультировалась. Коротко: «Всё произошло. Готова к следующему шагу».
Юрист ответил через десять минут, хотя был уже поздний вечер: «Хорошо. Завтра в десять, я пришлю адрес. Возьмите все документы».
Ирина отложила телефон.
За окном был Новосибирск — большой, тёмный, равнодушный. Где-то ехали машины. Где-то светились окна чужих квартир, в которых жили чужие люди со своими тихими драмами.
Она допила чай. Вымыла чашку. Выключила свет.
В коридоре на секунду остановилась перед комнатой сына. Из-за двери слышался тихий звук — клавиатура. Он что-то печатал. Программировал, наверное. Или переписывался с одноклассниками. Или просто сидел в своей комнате, в своей комнате, которая снова была его.
Ирина прислонилась лбом к двери. Совсем ненадолго. Потом выпрямилась и пошла спать.
Через три месяца суд признал её права на долю в квартире — семьдесят два процента, пропорционально вложенным средствам. Олег не стал затягивать процесс. Может, совесть. Может, просто понял, что документы у неё железные. Квартира перешла к ней.
Артём в том году занял второе место на городской олимпиаде по информатике. Ирина взяла выходной, чтобы быть на награждении. Первый выходной за четыре месяца.
Она стояла в зале и смотрела, как её сын идёт за грамотой — неловко, немного красный, всё такой же худой и очкастый. Счастливый.
И она подумала, что иногда самое важное решение в жизни — это то, которое ты принимаешь не ради себя. А ради вот этого. Ради того, чтобы твой ребёнок шёл за своей грамотой и знал: мама не промолчала. Мама не потерпела. Мама выбрала его.
Остальное — приложится.