«Ген, передай полотенце». Наталья услышала женский голос, когда он случайно нажал «принять» в кармане.
Она звонила мужу, выяснить, доставать ли запеченное мясо.
Эта фраза прозвучала так обыденно, так по-домашнему, что Наталья сначала даже не поняла смысла. Она стояла посреди своей кухни, держала в одной руке прихватку, в другой — телефон, и смотрела на таймер духовки.
Там оставалось три минуты. Совсем немного до того, как ужин будет готов. И, как оказалось, три минуты до конца её тридцатилетнего брака.
Связь не прервалась. В трубке что-то шуршало, звякнуло стекло — похоже на бокал, который ставят на столик. Потом голос мужа, чуть приглушенный тканью кармана, ответил:
— Держи. Ты чего мокрая такая, простудишься.
— Да ладно тебе, тут жарко, — рассмеялся женский голос.
Наталья нажала «отбой». Странно, но руки вообще были спокойны, только внутри всё будто онемело.
Она положила телефон на столешницу. Экран погас.
Звонок свекру
Геннадий уехал четыре часа назад. «К отцу, Наташ. У него смеситель в ванной потек, соседей зальет. Я быстро, одна нога здесь, другая там». Она ещё собрала ему контейнер с пирожками — папу угостить.
Наталья подошла к окну. Ноябрьский вечер уже съел все краски, двор утопал в серой слякоти. Где-то там, в этой темноте, её муж «чинил кран».
Она взяла телефон снова. Нашла номер свёкра. Гудки шли долго, старики не любят спешить.
— Алло? Наташенька? — голос Петра Ильича был бодрым, фоном работал телевизор.
— Пап, привет. Я просто узнать, Гена у вас ещё? Или уже выехал? А то ужин стынет.
— Гена? — искреннее удивление на том конце провода резануло по ушам сильнее, чем тот женский смех.
— Так не было его. Мы ж созванивались утром, он сказал — занят, на неделе заскочит. А что случилось?
— Ничего, пап. Я перепутала. Он, наверное, в магазин заехал. Не хворайте.
Она отключилась прежде, чем свёкр успел спросить про кран. Про тот самый ремонт, который существовал только на словах.
Черные мешки
Наталья открыла духовку. Жар ударил в лицо, запах мяса с розмарином, который она так любила, теперь казался тяжелым и чужим. Она выключила газ. Пусть остывает. Как и всё остальное.
Она прошла в спальню. Открыла шкаф. Вещи мужа занимали правую половину — аккуратные стопки джемперов, отглаженные рубашки. Тридцать лет она следила, чтобы он выглядел «с иголочки». Чтобы люди говорили: «Как Гене с женой повезло».
Повезло.
Она вышла в коридор, открыла кладовку и достала рулон черных строительных мешков. Плотных, на 120 литров. Таких, в которых вывозят мусор после ремонта. Или то, что осталось от прошлой жизни.
Наталья вернулась в спальню.
Резким движением она смахнула стопку свитеров прямо в раскрытый зев мешка. Туда же полетели джинсы. Рубашки она даже не снимала с вешалок — кидала вместе с пластиковыми плечиками, они хрустели, ломаясь под весом друг друга.
В этом звуке было что-то успокаивающее. Хрусть. Это полетел его любимый кашемировый джемпер, подаренный ею на годовщину. Хрусть. Это парадно-выходной костюм.
Она работала четко. Ванная: бритва, парфюм (тоже её подарок), зубная щетка. Кабинет: зарядки, какие-то бумаги со стола. Она не сортировала. Не проверяла карманы. Всё, что принадлежало ему, теперь летело в мешки.
Два огромных черных тюка встали посреди коридора.
Наталья посмотрела на часы. Прошел час. Он должен скоро быть. Рассказ про кран подразумевал возвращение к ужину.
Она пошла на кухню, налила себе воды. Стакан звякнул о зубы. Вот оно. Началось. Адреналин, который держал её этот час, начал отступать. Но она не дала себе раскиснуть. Не сейчас. Потом.
В домофон позвонили.
Наталья посмотрела на трубку. Она не стала снимать. Она знала, что у него есть ключи.
Щелчок замка. Дверь распахнулась.
— Наташ, ты чего домофон не берешь? — голос Геннадия был бодрым, довольным собой.
Он вошел, впуская в квартиру запах холодного подъезда и... слабый, едва уловимый аромат женских духов. Сладких. Приторных. Не её.
В руках он держал красивую коробку, перевязанную лентой.
— А я торт купил! «Птичье молоко», как ты любишь. Устал, жуть. У бати там трубы совсем прогнили, пришлось повозиться...
Он осекся. Улыбка медленно сползла с его лица. Он увидел мешки. Два огромных черных мешка, перекрывающих проход в квартиру.
Геннадий замер, не закрыв за собой дверь. Сквозняк тянул по ногам, но он этого не замечал. Он переводил взгляд с мешков на Наталью, которая стояла в проеме кухни, скрестив руки на груди.
Она была в домашнем платье, в том самом, уютном, но смотрела на него так, словно видела впервые. Или словно он был курьером, перепутавшим адрес.
— Нат, ты чего? Уборку затеяла? — голос его дрогнул, потерял ту уверенность, с которой он врал про трубы минуту назад.
— Это что за мешки?
Он сделал шаг вперед, пытаясь перешагнуть через черный полиэтилен.
— Стой там, — тихо сказала Наталья. Не приказала. Просто обозначила факт. Границу.
Геннадий остановился, всё ещё держа торт на вытянутых руках, как нелепый щит.
— Да что случилось-то? Я от отца еду, уставший, голодный... Ты чего накрутила себя?
Наталья молча подошла к вещам. Взялась за узел первого мешка и с силой, неожиданной для её возраста, выволокла его на лестничную площадку, прямо под ноги мужу. Потом второй. Пластиковые плечики внутри хрустнули в последний раз.
— Наташа! — он начал закипать, лицо пошло пятнами.
— Прекрати этот цирк! Что на тебя нашло? Людям же смешно будет!
Она выпрямилась. Посмотрела ему прямо в глаза. В те самые глаза, которые тридцать лет казались ей родными, а сейчас были просто водянисто-серыми. Пустыми.
— Я звонила тебе, Гена, — сказала она ровно.
— Ну звонила, и что? Я руки мыл, не слышал! Там вода шумела!
— Ты ответил. Случайно. В кармане.
Геннадий побледнел. Красные пятна исчезли, сменившись маской растерянности. Рот приоткрылся, но звук не вышел. Он начал судорожно вспоминать. Коробка с тортом в его руках предательски накренилась.
— Я слышала всё, Гена. И про «мокрую», и про жарко.
Она сделала паузу, давая словам упасть тяжелыми камнями.
— Полотенце-то передал?
Точка
Тишина в подъезде стала звенящей. Было слышно, как гудит лифт где-то на верхних этажах. Геннадий попытался что-то сказать, выдавить из себя привычное оправдание, но язык не слушался.
Факт был слишком очевидным. Крыть было нечем — ни отцом, ни трубами.
Наталья наклонилась, взяла с полки у двери его домашние тапочки — старые, стоптанные, в которых он любил смотреть телевизор по вечерам. И аккуратно поставила их сверху на черный мешок.
— А теперь вызывай такси. Туда, где жарко.
— Наташа, подожди... Тридцать лет... Ты не можешь вот так... Из-за ерунды... — он шагнул к ней, пытаясь схватить за руку, но наткнулся на ледяной взгляд.
— Могу, Гена. Я всё могу. А вот слушать вранье больше не хочу.
Она отступила назад, в свою квартиру. В свой мир, который только что стал намного меньше, но в 100 раз чище.
— Ключи на тумбочку положи. Или в мешок кинь, мне всё равно.
Она начала закрывать дверь. Медленно. Давая ему шанс запомнить её лицо. Не заплаканное, не жалкое. Гордое.
— Нат! — крикнул он уже в щель.
— Ты пожалеешь! Кому ты нужна в пятьдесят пять?!
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Один оборот. Второй.
Наталья прислонилась лбом к холодному металлу двери. С той стороны было тихо. Потом послышался шорох, какое-то ругательство сквозь зубы и звук вызываемого лифта.
Он ушел. Вместе с тортом, мешками и тридцатью годами жизни.
Она прошла на кухню. Мясо в духовке давно остыло. Наталья достала красивую кружку, налила себе горячего чая с лимоном. Села на стул, глядя в темное окно.
Было неуютно. Врать себе она не стала — было очень тревожно. Пустота в квартире давила на уши.
Но потом она посмотрела на своё отражение в стекле. Там сидела женщина, у которой больше нет мужа-лжеца. Женщина, которая не стала терпеть.
— Ничего, — сказала она вслух тишине.
— Зато полотенца теперь только мои.
Она сделала глоток. Чай был крепким, горячим. Жизнь продолжалась. И, кажется, она только начинала ей принадлежать.
А вы смогли бы так — сразу, без разговоров, выставить за дверь после 30 лет брака? Или всё-таки нужно было выслушать?
Подписывайтесь, у нас тут честно и по-женски.