Глава первая. Развалины
После смерти матери, когда автору было шесть лет, его жизнь резко переменилась. Отец, поглощённый горем, словно забыл о сыне, отдавая всю нежность младшей дочери — в ней он видел черты покойной жены. Мальчик остался без заботы и надзора, обретя почти полную свободу.
Семья жила в Княж‑городке — некогда гордом польском поселении, со временем пришедшем в упадок. Город производил унылое впечатление: он раскинулся над заплесневевшими прудами, среди серых заборов и пустырей, заваленных хламом. Среди убогих хаток, наполовину ушедших в землю, выделялась тюрьма — единственное архитектурное украшение местности. За ней простиралась широкая площадь с казёнными учреждениями и деревянный мост через узкую речушку.
За мостом начиналась еврейская улица — царство магазинов, лавок и менял под зонтами. Здесь царили грязь и вонь, а в уличной пыли ползали дети. Минуя эту суету, можно было выйти за город — туда, где тихо шептались берёзы над кладбищенскими могилами.
С севера и юга городок ограждали широкие водные глади и топи. Пруды мелели, зарастая зеленью, а посреди одного из них возвышался остров с полуразрушенным замком. О нём ходили страшные легенды: говорили, что остров создан руками пленных турок, а сам замок стоит на человеческих костях. Детское воображение автора рисовало тысячи скелетов, поддерживающих остров костлявыми руками, отчего замок казался ещё страшнее.
В бурные осенние ночи тополя вокруг замка гудели так, что ужас разливался над всем городом. Даже взрослые в такие моменты шептали молитвы. Старый Януш, обитавший в подвале замка, рассказывал, что слышал, как из‑под земли доносятся крики, а однажды — даже стук копыт аргамака прадеда нынешних графов.
Последние представители графского рода покинули замок, построив себе дом вдали от города. Они жили уединённо; лишь изредка старый граф с дочерью проезжали по улицам. При их появлении дети разбегались по дворам, с любопытством и страхом наблюдая за владельцами зловещего замка.
На западной горе, среди могил и крестов, стояла заброшенная часовня. Когда‑то горожане собирались здесь по звону колокола. Отсюда был виден остров, но замок скрывала густая зелень. В прошлом замок служил убежищем для бедняков — все, у кого не было денег и крова, находили приют в его развалинах.
Со временем среди обитателей замка возникло разделение, и Януш взял власть в свои руки. Он провёл «реформу»: после нескольких дней шума и суеты в замке остались лишь католики — бывшие слуги или их потомки. Эти старики в потрёпанных сюртуках и крикливые старухи по будням ходили по домам зажиточных горожан, разнося сплетни и жалуясь на судьбу, а по воскресеньям величественно принимали подаяния у костёлов.
Вася с товарищами нередко пробирался на остров, прячась за стволами тополей, чтобы наблюдать, как Януш изгоняет «недостойных» жильцов. В дождливый вечер они видели, как несчастных, испуганных людей гоняли по острову, угрожая палками, а молчаливый будочник сохранял вооружённый нейтралитет. Изгнанные, понурившись, скрывались за мостом, навсегда покидая остров.
С того вечера замок и Януш утратили для мальчика всякую привлекательность. Раньше он любил приходить на остров, любоваться серыми стенами и старой крышей, слушать рассказы Януша о славном прошлом здания. Но теперь окна верхнего этажа были заколочены, а из нижних выползали неприглядные старухи, льстившие мальчику и ругавшиеся между собой.
Холодная жестокость, с которой обитатели замка изгоняли своих собратьев, навсегда отвратила Васю от этого места. Он осознал: великое легко превращается в смешное, а смешное — в отвратительное. Ирония контрастов тогда была ему ещё недоступна, но истина о хрупкости величия уже открылась его детскому сердцу.
После переворота на острове город несколько ночей провёл в тревоге: скрипели двери, не умолкал собачий лай. Жители выходили на улицы, стучали палками по заборам — все знали, что в промозглую, дождливую погоду по окрестностям бродят голодные изгнанники. В сердцах продрогших людей, лишённых тепла и приюта, рождалась горькая злоба — и сам буйный ветер словно напоминал об их участи.
С приходом весны ненастье отступило, земля просохла, и бездомные скитальцы словно растворились. Собаки больше не тревожили ночной покой, и жизнь в городе вошла в привычное русло. Старики и старухи из замка чинно обходили дома покровителей, по субботам исправно получая милостыню.
Изгнанники же не обрели в городе пристанища. Они не шатались по улицам ночами, но, по слухам, нашли приют у старой часовни на горе. Как они там устроились — оставалось тайной. Лишь по утрам в город спускались их смутные фигуры, а к сумеркам вновь исчезали в том же направлении.
Эти люди нарушали размеренное течение городской жизни. Обыватели косились на них с враждебной настороженностью. Они разительно отличались от «аристократических» нищих из замка — город их не признавал, да они и не стремились к признанию. Изгнанники держались сплочённо, отвечая на неприязнь боевой готовностью. Среди них встречались личности, чей ум и талант могли бы украсить избранное общество замка, — но они там не прижились.
Особенно запомнилась Васе сгорбленная фигура старого «профессора». Этот безобидный, кроткий человек бесцельно бродил по улицам, что‑то невнятно бормоча. Задай ему вопрос — и уже не остановить поток его речи. Но главным поводом для жестоких забав обывателей стала его болезненная реакция на упоминания режущих и колющих орудий. Стоило кому‑то произнести эти слова, старик испуганно озирался, хватался за грудь и торопливо удалялся, ещё ниже опустив голову, а вслед ему неслись раскаты грубого хохота.
Изгнанники крепко стояли друг за друга. Когда толпа преследовала «профессора», на выручку спешили пан Туркевич или штык‑юнкер Заусалов. Заусалов, объявивший открытую войну всему окружающему, в таких случаях носился по улицам, сметая всё на своём пути. Противостояние выливалось в ожесточённые стычки, где обе стороны проявляли незаурядное упорство.
Ещё одним объектом городских насмешек стал отставной чиновник Лавровский — некогда «пан писарь» в вицмундире с медными пуговицами и цветными платочками на шее. Его жизнь круто переменилась, когда в город прибыл драгунский офицер. За две недели тот успел покорить и увезти дочь богатого трактирщика — красавицу Анну. С тех пор о ней не было вестей, а Лавровский лишился последней надежды, что скрашивала его существование. Он оставил службу, а где‑то в маленьком местечке осталась его семья, для которой он когда‑то был опорой.
В редкие минуты трезвости Лавровский бродил по улицам, никого не замечая: оборванный, грязный, с нечёсаными волосами. Иногда он вскидывал на толпу удивлённый взгляд, не понимая, чего от него хотят. Но стоило до него долететь имени Анны — и он кидался на людей, заставляя их в панике разбегаться.
В состоянии опьянения Лавровский прятался в тёмных углах под заборами, надеясь остаться незамеченным. Уединение и спиртное развязывали ему язык — он начинал исповедь о загубленной молодости, обращаясь к кому угодно. Порой его выслеживали дети и, замирая, слушали ужасающие признания: он обвинял себя в убийстве отца, гибели матери, мучениях братьев и сестёр. Дети верили его рассказам, хотя версии гибели отца менялись — то меч, то медленный яд, то пучина вод.
Ребята слушали до тех пор, пока сон не прерывал его покаянных излияний. Взрослые лишь смеялись, зная, что родители Лавровского умерли естественной смертью. Но дети различали в его стонах подлинную душевную боль. Порой спящего заливал дождь, засыпала пыль, а однажды даже замело снегом.
Лавровский до сих пор жив лишь благодаря заботе пана Туркевича — весёлого, неунывающего человека, который не давал себя в обиду. Туркевич сам возвёл себя в генеральское звание и требовал соответствующих почестей. Никто не оспаривал его притязаний, и вскоре он искренне уверовал в собственное величие.
Он держался важно, всегда готовый к перепалке. Особой выразительности его облику придавало умение шевелить тараканьими усами; он сыпал прибаутками и остротами, собирая вокруг себя толпу слушателей. Ему были открыты двери лучших заведений, где за бильярдом собирались приезжие помещики.
Впрочем, порой его выдворяли оттуда — помещики не всегда ценили остроумие Туркевича. Но это не омрачало его настроения: весёлая самоуверенность и постоянное опьянение поддерживали его дух. Однако если три дня он не выпивал ни рюмки, его настигали невыносимые муки.
Сначала наступала меланхолия: он впадал в малодушие, становился беспомощнее ребёнка. В такие минуты многие спешили отыграться на нём — били, оплёвывали, закидывали грязью, а он во весь голос молил убить его. Тогда окружающие отступали: в голосе и лице генерала появлялось нечто такое, что заставляло даже самых смелых поспешно удалиться.
Затем в нём происходила резкая перемена — он становился ужасен. Глаза лихорадочно загорались, щёки вваливались, короткие волосы поднимались дыбом. Он вскакивал, бил себя в грудь и выходил на улицу — и это сулило зрелищное представление. Даже самые солидные горожане бросали дела, присоединяясь к толпе, сопровождавшей новоявленного пророка, или следили за его похождениями издалека.
Чаще всего Туркевич направлялся к дому секретаря уездного суда, где устраивал подобие судебного заседания. Он отбирал из толпы «актёров», изображавших истцов и ответчиков, сам произносил за них речи и отвечал, мастерски подражая голосу и манере обличаемого. Спектакль обретал особую остроту, когда Туркевич намекал на какое‑нибудь известное дело.
Поскольку пан Туркевич превосходно разбирался в судебных процедурах, вскоре из дома секретаря выбегала кухарка: она торопливо совала генералу в руку подаяние и тут же скрывалась. Получив монету, Туркевич злобно хохотал, размахивал ею и направлялся в ближайший кабак. Утолив жажду, он вёл своих слушателей к домам «подсудков».
Каждый раз он добывал плату, и его грозный тон понемногу смягчался. Обличительная драма превращалась в весёлый водевиль, а кульминацией обычно становился дом исправника Коца — добрейшего из градоправителей, имевшего две маленькие слабости: он красил седые волосы чёрной краской и питал пристрастие к толстым кухаркам.
Подойдя к дому исправника, Туркевич подмигивал спутникам, подбрасывал картуз и громогласно провозглашал, что здесь живёт не начальник, а его родной отец и благодетель. Затем он замирал, вглядываясь в окна, и ждал развития событий.
Дальше происходило одно из двух: либо из парадной двери выскакивала румяная Матрёна с щедрым подарком от «благодетеля», либо дверь оставалась закрытой, а в окне кабинета мелькало сердитое старческое лицо — тогда Матрёна тихонько пробиралась на съезжую.
На съезжей неизменно обретался бунтарь Микита, виртуозно научившийся обращаться с Туркевичем. Когда генерал, не видя выгоды от восхвалений, осторожно переходил к сатире — начинал сокрушаться, что его благодетель красит седину сапожной ваксой, — а затем возвышал голос, громя «благодетеля» за незаконное сожитие с Матрёной, в дело вмешивался неожиданный фактор.
В окно высовывалось разъярённое лицо Коца, а сзади к Туркевичу незаметно подкрадывался Микита. Слушатели никогда не предупреждали генерала об опасности — приёмы Микиты вызывали у них бурный восторг.
Генерал причудливо мельтешил в воздухе, опрокидывался спиной на спину Микиты, и бунтарь, слегка согнувшись под своей ношей, под оглушительные крики толпы невозмутимо направлялся к кутузке. Через минуту чёрная дверь съезжей распахивалась — и генерал, беспомощно болтая ногами, исчезал за ней. Толпа неспешно расходилась.
Помимо этих колоритных фигур, у часовни ютилась толпа оборванцев, чьё появление на базаре вселяло тревогу. Ходили слухи, что изгнанники, лишённые всяких средств после выдворения из замка, объединились в сообщество, промышлявшее мелким воровством в городе и окрестностях. Во главе стоял пан Тыбурций Драб, не прижившийся в старом замке.
Происхождение Драба окутывала густая завеса тайны. Некоторые приписывали ему аристократическое имя, опороченное им самим, из‑за чего он вынужден был скрыться. Однако внешность пана Тыбурция никак не выдавала благородного происхождения. Он был невысокого роста, сутулый; грубоватые черты лица отличались резкой выразительностью.
Короткие рыжеватые волосы торчали в разные стороны; низкий лоб и слегка выдающаяся вперёд нижняя челюсть, вместе с живой подвижностью лицевых мускулов, придавали его облику нечто обезьянье. Но глаза, сверкавшие из‑под нависших бровей, смотрели упорно и мрачно. В них читались лукавство, острая проницательность, энергия и незаурядный ум. Порой на него становилось безотчётно жутко смотреть — словно под взглядом струилась глубокая, неустанная печаль.
Руки пана Тыбурция были грубыми, покрытыми мозолями, а крупные ноги ступали по‑мужичьи. Большинство горожан не верило в его аристократизм, но не могло объяснить феноменальную учёность, которая проявлялась с очевидностью. Не существовало кабака в городе, где пан Тыбурций, стоя на бочке, не произносил бы назидательных речей — цитировал Цицерона или главы из Ксенофонта.
Когда он декламировал длинные латинские периоды, слушатели следили за ним с боязливым и жалостным вниманием, представляя, будто душа оратора витает в неведомой стране. Если же он читал Виргилия или Гомера, и голос его звучал глухими загробными раскатами, люди опускали головы и начинали всхлипывать.
Но стоило пану Тыбурцию внезапно соскочить с бочки и разразиться весёлым хохотом, лица слушателей прояснялись, а руки тянулись к карманам за медяками. Его поили водкой, обнимались с ним, а в картуз сыпались монеты. Так родилась новая версия его происхождения: решили, что он некогда был дворовым мальчишкой у какого‑то графа, которого тот отправил вместе со своим сыном в школу.
Окружённый тайной, пан Тыбурций слыл знатоком колдовского искусства. Никто не знал, откуда у него взялись дети: мальчик лет семи, рослый и развитый не по годам, и трёхлетняя девочка. Мальчика, Валека, Тыбурций привёл с собой в город с первых дней своего появления. Спустя несколько месяцев он ненадолго отлучился и вернулся уже с девочкой.
Валек был высоким, тонким, черноволосым. Он угрюмо бродил по городу без дела, засунув руки в карманы. Девочку изредка видели на руках у пана Тыбурция, а потом она исчезла — никто не знал, где она находится.
Ходили слухи о каких‑то подземельях на горе у часовни. Люди верили этим рассказам — ведь где‑то должны были обитать эти тёмные бродяги, каждый вечер исчезавшие в направлении часовни. Туда же направлялись «профессор», Туркевич, Лавровский и пан Тыбурций.
Гора, изрытая могилами, пользовалась дурной славой. На старом кладбище в сырые осенние ночи вспыхивали синие огни, а из часовни доносились пронзительные, звонкие крики сычей, от которых даже у бесстрашного человека сжималось сердце. А пока не забываем подписаться на наш канал. Ставим лайк! Спасибо!
Прочитать вторую главу можно тут: https://dzen.ru/a/aZtqWWSoZhASerqT