– Почему ты такая холодная?
Он спросил это лёжа. На диване, ноутбук на животе, ноги на подлокотнике. Потолок смотрел на него сверху, он смотрел на потолок, и откуда-то из этого пространства между ним и штукатуркой вылетел вопрос — в мою сторону. Я стояла в коридоре, с Мишкой на руках, в куртке, с пакетом из «Пятёрочки» в зубах — потому что руки заняты. Мишке было два. Он ревел. У него лезли зубы, три сразу, и мир казался ему несправедливым. Мне тоже, но я не ревела.
– Я не холодная, – сказала я. Сквозь пакет. – Я уставшая.
– Ты всегда уставшая, – ответил Кирилл. Не повернув головы. – Раньше ты была другой.
Раньше. Он любил это слово. «Раньше» — это когда мне было двадцать пять, и мы ходили в кино по четвергам, и целовались в подъезде, и я смеялась его шуткам. «Раньше» — это когда у меня было восемь часов сна, чистые волосы и желание обниматься после ужина. «Раньше» — это до Мишки, до декрета, до бессонных ночей и разорванного в клочья расписания, которое теперь выглядело так: подъём в шесть, ребёнок, завтрак, ребёнок, сборы, ребёнок, бабушка, работа, бабушка, ребёнок, ужин, купание, укладка, одиннадцать вечера, кровать, мертвая.
И Кирилл. Который лежал на диване и спрашивал, почему я холодная.
Мы познакомились в шестнадцатом. Мне — двадцать пять, ему — двадцать семь. Он был смешной. По-настоящему смешной — не из тех, кто заучивает анекдоты, а из тех, кто замечает странное вокруг и говорит об этом вслух. Я влюбилась в его голос — мягкий, с хрипотцой, с усмешкой на конце каждой фразы. В восемнадцатом — свадьба. Света была свидетельницей. Мы танцевали до трёх ночи, и Кирилл кружил меня, и я смеялась, и мир был тёплым.
Тёплым. Вот это слово — оно потом станет главным. Не «счастливым», не «прекрасным» — тёплым. Потому что холод пришёл не сразу. Он просачивался — по капле, по градусу, как осень просачивается в сентябрь. Ты не замечаешь, когда именно стало холодно. Просто однажды понимаешь — уже зима.
Первый год после Мишки был адом. Не потому что ребёнок — ребёнок был сладкий, пахучий, мягкий. Ад был в расписании. Я кормила, укачивала, стирала, варила, гуляла. Кирилл работал из дома. Программист, удалёнка, ноутбук, наушники. Работал — до шести. После шести — диван. Ноутбук на живот. Игры. Три часа. Иногда четыре.
Я не сразу это заметила. Первые полгода я вообще ничего не замечала, кроме Мишки. Но потом — когда вышла из тумана, когда сон наладился, когда голова снова стала соображать — увидела. Картинку. Каждый вечер одну и ту же: я на кухне, он на диване. Я мою посуду, он стреляет в монстров. Я укладываю сына, он в наушниках. Я падаю в кровать, он приходит через час и говорит: «Обними меня».
Обними. Его. Меня — никто не обнимал. Мне — никто не говорил «ложись, я сам». Мне никто не приносил чай. Не забирал Мишку на час, чтобы я просто посидела одна. Просто — одна. Без рук на мне, без голоса «мама», без чьих-то нужд, которые всегда важнее моих.
И я отворачивалась. Не от него — от усталости. Потому что, когда ты четырнадцать часов отдаёшь себя — ребёнку, работе, дому, — у тебя не остаётся ничего. Ни объятий, ни поцелуев, ни «раньше». «Раньше» умерло где-то между третьей бессонной ночью и пятым игровым вечером Кирилла.
А он лежал на диване и спрашивал: «Почему ты такая холодная?»
Через год родилась Полина. Я хотела второго — хотела, правда. Думала: может, с Полиной будет по-другому. Может, Кирилл включится. Увидит, что я не справляюсь, и встанет с дивана.
Он не встал.
Полина — колики. Три месяца. Каждую ночь. Каждую. Девяносто четыре ночи подряд я вставала, брала её на руки, ходила по комнате. Туда-сюда, туда-сюда. Качала, пела, гладила по спине. Полина кричала — тонко, пронзительно, как сирена. Я чувствовала этот крик затылком, позвоночником, зубами.
Кирилл спал в другой комнате. «Мне рано на созвон», — сказал он после второй бессонной ночи. И перебрался в гостиную. На тот самый диван.
Девяносто четыре ночи. Я считала. Не специально — просто отмечала в календаре крестиком. Каждое утро, когда колики заканчивались и Полина засыпала — я ставила крестик. Маленький, красной ручкой. К концу третьего месяца календарь выглядел как тетрадь по математике — весь в крестиках.
Утром я варила кашу Мишке, кормила Полину, собирала Мишку к бабушке — потом на работу. Администратор клиники. Пятьдесят пять тысяч. Улыбаться, записывать, успокаивать. Целый день — чужие тревоги. Вечером — свои. Забрать Мишку, приготовить ужин, купание, укладка. Кирилл — удалёнка, созвоны, код, потом — диван, игры, наушники.
Из двадцати двух рабочих дней в месяце Кирилл забирал Мишку из сада два раза. Два. Иногда — один. Иногда — ноль. Я просила: «Забери хотя бы в пятницу, я не успеваю». Он говорил: «Хорошо». И забывал. Или не забывал — но ему звонили, или он «заработался», или «не рассчитал время». Я ехала сама. Каждый раз.
Вечером, после всего — после каши, супа, колик, укладки, посуды, стирки — я садилась на кухне. Одна. Складывала руки на груди. Не от холода — от привычки. Замыкалась. Кирилл называл это «закрываешься». Я называла это «выживаю».
Он приходил. Садился рядом. Или не рядом — на диван, в другом конце комнаты. И говорил:
– Вер, ты вообще меня не замечаешь.
Или:
– Ты как робот. Встала, сделала, легла. А где я?
Или — самое любимое:
– Почему ты такая холодная?
Двести шестьдесят раз. Каждую неделю, пять лет. Может, я пропустила пару — болел, уезжал. Но порядок цифр — такой. Я не считала специально. Просто — помнила. Каждый раз. Потому что каждый раз что-то внутри сжималось чуть сильнее. Как пружина, которую крутят в одну сторону — виток за витком, без перерыва.
Однажды пришла Света. Помочь — посидеть с Полиной, пока я разберу вещи. Света — моя подруга с института, свидетельница на свадьбе, крёстная Мишки. Единственный человек, которому я могла сказать «мне тяжело» и не услышать в ответ «а раньше ты была другой».
Кирилл лежал на диване. Света сидела на полу с Полиной. Я складывала бельё. Кирилл поднял глаза от экрана.
– Света, ну скажи ей, – он кивнул в мою сторону. – Она как робот. Встала, сделала, легла. А я? Я же тоже человек.
Света посмотрела на него. Потом на меня. Я видела — она подбирает слова. Аккуратно, как хирург подбирает инструмент.
– Кирилл, – сказала она, – Вера три месяца не спит. У неё ребёнок с коликами.
– Я знаю! Но она же не только мать! Она ещё жена! А от неё — ноль эмоций. Ледяная.
Ледяная. Он добавил слово в коллекцию. «Холодная» — это был базовый уровень. «Ледяная» — апгрейд. Потом появится «Снежная Королева».
Света ушла вечером. На пороге обняла меня — молча, крепко. Я стояла и чувствовала её тепло. Чужое тепло. Единственное за день.
– Ты не робот, – сказала она. – Ты просто одна.
Я кивнула. Закрыла дверь. Постояла, прислонившись лбом к косяку. Руки на груди. Замкнутая. Холодная. Ледяная. Как он хочет.
Через год я предложила сходить к семейному психологу. Первый раз. Мы сидели на кухне, дети спали, было тихо.
– Кирилл, давай сходим к психологу. Семейному. Вместе.
Он отставил чашку.
– Зачем? Мы сами разберёмся.
– Мы не разбираемся. Уже три года не разбираемся.
– Вер, ну какой психолог? Что он нам скажет? «Разговаривайте»? Мы разговариваем.
Мы не разговаривали. Он говорил — «почему ты холодная». Я говорила — «я уставшая». Он обижался. Я замыкалась. Это был не разговор. Это был ритуал — как утреннее чаепитие, только горький и без сахара.
Второй раз предложила через полгода. Тот же ответ. Третий — через год. «Вер, ну хватит. Мы сами.»
Три раза. Три «нет». И двести шестьдесят «почему ты холодная» — как будто ответ не лежит на поверхности. Как будто нужен детектив, чтобы разгадать эту тайну. Как будто женщина, которая работает, готовит, стирает, возит, укладывает, встаёт по ночам и ни разу за пять лет не получила вечер для себя — как будто эта женщина должна ещё и объяснять, почему у неё нет сил обнимать мужчину, который три часа стрелял в монстров.
Ужин он приготовил четыре раза. За восемь лет брака. Четыре. Я помню каждый — не потому что считала, а потому что каждый раз удивлялась. Как событию. Как солнечному затмению — случается, все смотрят, потом ещё год вспоминают.
Первый раз — на мой день рождения, в девятнадцатом. Сварил пасту с соусом из банки. Второй — когда я болела, тридцать девять температура. Пожарил яичницу. Третий — на восьмое марта, двадцать второй. Заказал суши, но выложил на тарелку, поставил свечку и сказал: «Я готовил». Четвёртый — прошлым летом. Сделал салат. Порезал помидоры и огурцы, залил маслом. Салат.
Четыре раза за восемь лет. Две тысячи девятьсот двадцать дней. В две тысячи девятьсот шестнадцати из них ужин готовила я.
А он лежал на диване и говорил: «Раньше ты была другой».
Летом двадцать четвёртого мы пошли на ужин к друзьям. Две пары — мы и Андрей с Юлей. Кирилл выпил. Не сильно — два бокала. Но ему хватало двух, чтобы стать «откровенным». Он называл это честностью. Я называла это — при людях.
– Вера у нас — Снежная Королева, – он откинулся на стуле, бокал в руке, улыбка — та самая, которая когда-то казалась мне обаятельной. – Не подходи — заморозит.
Андрей хмыкнул. Юля посмотрела на меня — быстро, испуганно, как смотрят на человека, которого бьют при всех и делают вид, что это шутка.
– Я ей говорю — обними, поцелуй, – продолжал Кирилл. – А она — график, дела, дети. Где любовь, Вер? Куда ты её дела?
Я встала. Ушла на кухню. Стояла у раковины. Чужая раковина, чужая кухня, чужие магнитики на холодильнике. Руки тряслись — мелко, быстро, как будто внутри что-то вибрировало на высокой частоте.
Вернулась. Ровно. Ровный голос, ровная спина.
– Кирилл, давай не при людях.
– А когда? – он развёл руками. – Дома ты молчишь!
Я молчала. Потому что говорить — бесполезно. Я пробовала. Триста раз пробовала — объяснить, показать, попросить. «Забери Мишку» — не забирает. «Помоги с ужином» — «сейчас, сейчас» — и сейчас растягивалось до бесконечности, до следующего «сейчас», до следующего вечера, когда я снова стояла у плиты, а он — на диване. «Давай к психологу» — «зачем, мы сами». И вместо всего этого — один вопрос, раз в неделю, стабильно, как коммунальный платёж: «Почему ты такая холодная?»
Может, я и правда стала холодной. Может, и правда замёрзла. Но я не замёрзла от погоды. Я замёрзла от одиночества вдвоём. Когда ты рядом с человеком — и одна. Когда он в соседней комнате — и его нет. Когда он говорит «обними меня» — но сам не обнимал ни разу. Ни разу за пять лет — не обнял первым. Не подошёл на кухню, не сказал «иди ложись, я домою». Не забрал детей утром — «спи, я сам». Не принёс чай. Не сказал «ты молодец». Не сказал «спасибо». Не сказал ничего, кроме «почему ты такая холодная».
И вот — мой день рождения. Тридцать пять лет. Двадцать шестое октября. Суббота.
Я приготовила стол сама. Оливье, запечённая курица, салат с авокадо, пирог с вишней — Мишка любит. Торт — купила в «Буше», забрала утром, пока Кирилл спал. Убрала квартиру. Накрыла стол. Поставила свечи. Разложила салфетки. Переоделась.
Кирилл проснулся в двенадцать. Вышел, зевая.
– О, ты уже всё? Молодец.
Молодец. Как собаке — «молодец, принесла палку».
Гости пришли к четырём. Света. Серёжа с Ирой — друзья по институту. Моя сестра Ленка — приехала из Тулы. Кирилл открывал вино, разливал, шутил. Он хорошо умел быть обаятельным при людях. Тот самый голос с хрипотцой, та самая усмешка на конце фразы.
Подарок — конверт. «Сертификат в спа-салон. Чтобы оттаяла. Хаха».
«Хаха». Он произнёс это вслух. Все улыбнулись. Вежливо.
Я убрала конверт. Сказала «спасибо». Положила в сумку. Сертификат в спа. Чтобы «оттаяла». То есть — проблема во мне. Я — замёрзла. Мне нужен спа. Массаж, сауна, травяной чай — и всё наладится. Не ему нужно встать с дивана. Не ему — забрать детей. Не ему — приготовить ужин. Мне — в спа.
Ели, пили, разговаривали. Света рассказывала про отпуск. Ленка — про ремонт. Серёжа спорил с Кириллом про футбол. Нормальный вечер. Тёплый. Свечи горели ровно. Пирог получился — Мишка съел два куска.
После третьего бокала Кирилл откинулся на стуле. Я увидела — по позе, по глазам, по тому, как он повёл плечами. Он собирался. Готовился. Как актёр перед выходом — только он не выходил на сцену, он втаскивал на неё меня.
– Ну что, именинница, – он поднял бокал. – Может, сегодня хоть улыбнёшься?
Света перестала жевать.
– А то живу со Снежной Королевой. Пять лет прошу — обними, поцелуй. Ноль.
Ленка опустила вилку.
– Почему ты такая холодная, Вер?
Двести шестьдесят первый раз. На моём дне рождения. При моей сестре, моей подруге, моих друзьях. За столом, который я приготовила сама. С пирогом, который я испекла утром. Со свечами, которые я купила вчера. В платье, которое надела для него — для него, не для гостей.
И он спрашивал — при всех — почему я холодная.
Что-то внутри — пружина, которую крутили пять лет — сломалось. Не распрямилось — сломалось. Тихо. Без хруста. Просто — щёлк. И стало ровно.
Я поставила бокал. Медленно. Стекло стукнуло о стол — негромко, но в тишине прозвучало.
– Ты хочешь знать, почему? – голос был ровный. Я удивилась — думала, будет дрожать. Думала, сорвусь. Не сорвалась. – Хорошо. Я объясню.
Кирилл улыбался — ещё по инерции, ещё не понимая.
– Девяносто четыре ночи я вставала к Полине одна. Три месяца. Каждую ночь. Ты спал в другой комнате, потому что тебе «рано на созвон». Девяносто четыре ночи — ни разу. Ни одной.
Улыбка поплыла — как свеча, которая начинает оплавляться.
– Из двадцати двух рабочих дней в месяце ты забираешь Мишку два раза. Иногда — ноль. Я прошу — ты забываешь. Каждый месяц. Четыре года.
Серёжа смотрел в тарелку. Ира — на Серёжу.
– За восемь лет брака ты приготовил ужин четыре раза. Четыре. Я помню каждый. Пасту с соусом из банки. Яичницу, когда у меня была температура тридцать девять. Суши из доставки, которые ты переложил на тарелку. И салат — помидоры с огурцами. Четыре раза. За две тысячи девятьсот двадцать дней.
Кирилл поставил бокал.
– Вер—
– Каждый вечер ты три-четыре часа играешь. Каждый. Я кормлю, купаю, укладываю — а ты стреляешь в монстров. Потом приходишь и говоришь «обними меня». А когда я не обнимаю — потому что у меня нет сил, потому что я четырнадцать часов без перерыва — ты говоришь «холодная».
Ленка смотрела на меня. Глаза широкие. Она не знала. Я ей не рассказывала — стыдно было. Не за Кирилла. За себя. За то, что терплю.
– Три раза я предлагала сходить к семейному психологу. Три раза ты сказал «зачем, мы сами разберёмся». Мы не разобрались. Пять лет — не разобрались. Зато ты разобрался, как называть меня при людях. «Снежная Королева». При Свете, при Андрее с Юлей, при Серёже с Ирой. Теперь — при моей сестре. На моём дне рождения. За столом, который я накрыла сама. С пирогом, который я испекла утром, пока ты спал.
Я посмотрела ему в глаза. Он смотрел на меня — и впервые за пять лет я видела в его лице не обиду. Не жалость к себе. Не «а я?». Я видела — пустоту. Ту самую, которую чувствовала каждый вечер. Только теперь она была на его лице.
– Лёд не тает от нытья, Кирилл. Он тает от тепла. А ты за пять лет ни разу не дал тепла. Только спрашивал, почему его нет. С дивана. Лёжа. В наушниках.
Тишина. Свеча на столе догорела — фитиль утонул в воске, огонёк мигнул и погас. Дымок потянулся к потолку — тонкий, серый.
Никто не говорил. Мишка из детской позвал: «Мам, а можно ещё пирога?» Я встала. Отрезала кусок. Отнесла. Вернулась. Все сидели так же.
Света — первая — подняла бокал.
– За именинницу.
Выпили. Не все — Кирилл не поднял. Сидел. Руки на столе. Не на диване — за столом. Не откинувшись — прямо. Молчал.
Гости ушли через час. Быстро, аккуратно, как уходят с похорон — тихо, не хлопая дверью, не задерживаясь. Света на пороге сжала мне руку. Ленка обняла — долго, крепко, как в детстве.
Кирилл сидел на кухне. Я мыла посуду. Тарелки, бокалы, нож от торта. Вода текла — тёплая, мыльная. Руки в пене. Спина — к нему.
Он молчал. Десять минут. Двадцать. Я мыла — тарелку за тарелкой, медленно, тщательно, будто от чистоты посуды зависела чистота всего остального.
Потом он встал. Я слышала — стул отодвинулся, шаги. Не ко мне — к двери. Вышел. Закрыл за собой дверь в комнату. Тихо.
Я стояла у раковины. Последняя тарелка в руках. Чистая, мокрая, скользкая. Я держала её и смотрела в окно. Темнота, фонарь, дождь — мелкий, осенний. Капли на стекле — как те крестики в календаре. Много. Мелкие. Красные.
Руки на груди я не сложила. Впервые за долгое время — не сложила. Просто стояла. Просто дышала.
Прошло три недели. Кирилл спит в другой комнате. Не от обиды — он сказал «думаю». Перестал говорить «холодная». Вообще перестал говорить. Тишина дома — другая теперь. Не та привычная, в которой я молчу, а он ноет. Тяжёлая. Плотная. Как снег, который ещё не пошёл, но уже чувствуется в воздухе.
Света написала: «Ты сказала то, что все думали. Но Кирилл после этого — другой. Тихий. Не знаю, хорошо это или плохо».
Ленка звонит каждый день. Просто — «как ты?». Не «а может, зря?». Не «он же муж». Просто — «как ты?». И слушает. Полностью. Не перебивая.
Вчера Кирилл забрал Полину из сада. Без просьбы. Я не просила — он сам. Молча. Привёз, раздел, дал йогурт. Полина бегала по квартире в колготках наизнанку — он не заметил, я не стала поправлять.
Вечером он сел на кухне. Не на диван — на стул. Рядом с тем местом, где я мою посуду. Ноутбука не было. Наушников не было. Он сидел и смотрел, как я режу хлеб. Ничего не сказал. Просто сидел.
Я тоже ничего не сказала. Положила перед ним тарелку с ужином. Он кивнул. Начал есть.
Не знаю, что это — начало или конец. Не знаю, тает ли лёд. Не знаю, тот ли это стул, с которого начинают заново, или тот, на котором сидят перед уходом.
Знаю одно — двести шестьдесят один раз я слышала «почему ты такая холодная». И один раз — ответила.
Надо было промолчать и на этот раз? Или правильно, что я ответила — пусть даже при всех, пусть даже на свой день рождения?
***
Это читают: