23.02.26 / Печать Авеля | глава 3
Камень и слово
Санкт-Петербург. Декабрь 1761 года.
Город встретил его не воротами, а стеной.
Василий шел по набережной. Под ногами был не грунт, не грязь, а гранит. Холодный, скользкий, чужой. Камень казался живым - он тянул тепло из ног, из тела, из души. Нева справа была черной, закованной в ледяные кандалы. Ветер с реки резал лицо, словно бритва.
Василий плотнее запахнул полу кафтана. Под тканью, у самого сердца, лежала береста с цифрой. 25 декабря. Сегодня было двенадцатое. У него было тринадцать дней, чтобы сказать правду и уйти. Так он думал утром.
Теперь, входя в тень Адмиралтейства, он понял: уйти не получится.
Город смотрел на него сверху вниз. Высокие дома давили карнизами. Люди спешили, кутаясь в меха, стараясь не смотреть на оборванца с сумой. Треуголки офицеров сверкали золотом. Шпили колокольней кололи небо. Все здесь было прямым, жестким, военным. Здесь не было места правде, если она не была одета в мундир.
Василий свернул к Зимнему дворцу. Огромное здание, зелено-белое, тянулось вдоль реки бесконечной стеной. У ворот стояли караульные. Преображенцы в зеленых кафтанах, с ружьями, словно статуи.
Василий подошел ближе. Солдат преградил путь алебардой.
— Куда прешь? — голос был грубым, уставшим. — Здесь не милостыню раздают.
— Мне бы до Государыни, - сказал Василий. Голос прозвучал тихо, ветер сразу унес слова.
Солдат усмехнулся.
— До Императрицы? Через меня? Ты, мужик, либо пьян, либо безумен. Пошел прочь, пока цел.
— Мне нужно сказать ей слово. Важное. О жизни и смерти.
Солдат нахмурился. Алебарда опустилась ниже, коснулась груди Василия.
— О смерти? Ты угрожаешь?
— Нет. Я предупреждаю.
Вокруг начали собираться люди. Прохожие замедляли шаг. Кто-то шептался. В Петербурге слухи разносились быстрее ветра.
— Веди его к офицеру, — сказал кто-то из толпы. — Пусть разберутся.
— Да он ворожея! — крикнул другой. — Гони его!
Солдат колебался. С одной стороны — оборванец. С другой — слово «смерть» рядом с дворцом. Это пахло доносом. А доносы здесь любили больше, чем хлеб.
— Стой здесь, — бросил солдат. — Не двигайся.
Через десять минут вышел офицер. Молодой, с тонкими усиками, в холодных сапогах. Он смотрел на Василия как на насекомое.
— Ты чего хотел?
— Видеть Императрицу.
— Зачем?
— Сказать, когда она умрет.
Офицер замер. Толпа ахнула. Кто-то перекрестился.
Офицер медленно вынул руку из кармана, где лежала шпага. Но не вынул её, а просто сжал рукоять.
— Ты называешь дату?
— Двадцать пятое декабря. День Введения во храм.
— И кто тебе сказал?
— Бог сказал.
Офицер усмехнулся, но в глазах мелькнуло беспокойство. При дворе все знали: Императрица тяжела. Лекари шепчутся. Гонцы скачут. И тут является мужик с точной датой.
— Взять его, — тихо сказал офицер. — В Тайную канцелярию. Пусть там разбираются.
— Я не преступник, — сказал Василий. Он не сопротивлялся, когда грубые руки заломили ему спину.
— Все преступники так говорят, — ответил офицер. — Пошли.
Тайная канцелярия пахла сыростью, чернилами и страхом.
Василия провели по коридору, где свет был тусклым, а тени длинными. Стены были толстыми, глухими. Здесь звуки умирали, не долетая до выхода.
Его втолкнули в кабинет. За столом сидел следователь. Человек лет пятидесяти, с лицом серым, как бумага, на которой он писал. Перо скрипело по листу, не переставая, даже когда Василий вошел.
— Имя? — не поднимая глаз, спросил следователь.
— Василий. Васильев.
— Звание?
— Крестьянин.
— Место жительства?
— Тульская губерния.
— Цель прибытия в столицу?
Василий молчал. Он смотрел на чернильницу. Чернила были густыми, черными, как та лента из его видения.
— Цель? — следователь поднял глаза. Они были водянистыми, бесцветными.
— Предупредить.
— Кого?
— Императрицу.
— О чем?
Василий вздохнул. Он чувствовал, как стены сжимаются. Этот человек не искал истины. Он искал заговор. Имя, сообщников, подкуп.
— О смерти её.
Следователь отложил перо. Скрип прекратился. Тишина стала тяжелой.
— Ты угрожаешь монархине?
— Нет. Я вижу будущее.
— Видишь… — следователь встал, обошел стол. Подошел к Василию вплотную.
— А ты знаешь, что за ложное пророчество у нас положено? Язык вырвать. Каторга. Ссылка.
— Я не лгу.
— Тогда докажи.
Василий поднял глаза.
— Оставьте меня здесь. До двадцать пятого числа. Если ошибусь — казните. Если сбудется… отпустите.
Следователь смотрел на него долго. В этом взгляде была усталость. Он видел сотни таких: сумасшедших, сектантов, интриганов. Но этот… этот смотрел слишком спокойно.
— Ты понимаешь, что если ты останешься здесь, ты не выйдешь живым? Даже если правда будет на твоей стороне. Знание — это государственная тайна.
— Я не прошу свободы. Я прошу слушать.
Следователь вернулся к столу. Сел. Взял перо.
— Записать: крестьянин Василий Васильев, обвиняется в распространении ложных слухов и оскорблении величества. Содержать под стражей до выяснения обстоятельств.
— До двадцать пятого числа, — поправил Василий.
— До моего приказа, — отрезал следователь.
— Увести.
***
Камера была маленькой. Четыре шага в длину, три в ширину. Окно высокое, узкое, забранное железной решеткой. Через него падал полоска света, бледная, холодная.
Василия толкнули внутрь. Дверь захлопнулась. Лязг засова прозвучал как выстрел.
Он остался один.
Тишина здесь была другой. Не такой, как в поле. В поле тишина была живой, полной звуков ветра и насекомых. Здесь тишина была мертвой. Она давила на уши.
Василий сел на нары. Дерево было холодным, влажным. Он провел рукой по стене. Камень шелушился, оставляя на пальцах белую пыль.
Камень и Слово, — подумал он. Камень ждет. Слово должно ждать тоже.
Он закрыл глаза. Видение пришло сразу, стоило ему расслабиться.
Свечи. Высокий зал. Люди в черном. Плач.
Все так, как он видел год назад во ржи. Только теперь он был частью этого видения. Не наблюдателем издалека, а узником, который ждет подтверждения.
В животе заурчало. Есть хотелось сильно. Но воды не дали.
Василий лег, свернувшись калачом. Нужно беречь тепло.
«Марфа, — подумал он. — Если я не вернусь, ты поймешь?»
Он не знал, поймет ли она. Для мира он станет преступником. Для церкви — еретиком. Для государства — инструментом.
Только для себя он оставался тем, кем был. Сосудом.
Дни тянулись медленно. Их можно было считать по свету в окне.
Утро: серая полоска.
День: белый квадрат.
Вечер: сумерки, сливающиеся с темнотой камеры.
На третий день пришла еда. Кусок черного хлеба, кружка воды. Тюремщик, старый солдат с деревянной ногой, посмотрел на Василия без злобы.
— Ешь, — сказал он. — Силы нужны.
— Скоро ли конец? — спросил Василий.
Солдат помолчал. Постучал деревяшкой о пол.
— Говорят, во дворце плохо. Лекари не выходят.
— Я знаю, — сказал Василий.
Солдат вздохнул.
— Молись, мужик. Если ты врешь — тебе плохо будет. Если правда… то всем нам плохо будет.
Василий кивнул. Он понял: солдат боится не его. Солдат боится перемен. Смерть Императрицы — это смута. Новые люди у власти. Новые законы. А для маленького человека перемены — это всегда беда.
Ночь перед двадцать пятым числом была самой длинной.
Василий не спал. Он сидел на нарах, смотрел на стену.
В голове стучало. Игла в затылке. Боль нарастала с каждым часом. Будто кто-то сверлил череп, проверяя, крепко ли держится знание.
Он вспоминал поле. Золотую рожь. Теплые руки Марфы.
Казалось, что это было в другой жизни. Что Василий Васильев, крестьянин из Тулы, остался там, на дороге. А здесь, в камере, сидит кто-то другой. Кто-то, кто готов принять удар.
За стеной слышались шаги. Скрип дверей. Чьи-то голоса. Тревожные, быстрые.
Василий встал. Подошел к двери. Приложил ухо к холодному дереву.
Шум нарастал. Будто улей потревожили.
Он вернулся на нары. Сел прямо. Сложил руки на коленях.
Ждать осталось недолго.
Слово было сказано. Теперь оно должно было стать плотью.
Василий закрыл глаза.
— Аминь, — прошептал он в темноту.
Камень молчал. Но где-то далеко, за стенами крепости, за рекой, за городом, уже гасла последняя свеча.
Продолжение
Ссылки на предыдущие главы