24.02.26. / Печать Авеля | глава 4.
Сбывшееся время
Санкт-Петербург. Тайная канцелярия. Ночь с 24 на 25 декабря 1761 года.
Ночь не приходила. Она уже была внутри.
Василий сидел на нарах, скрестив ноги. Холод пробрался под одежду, забрался под кожу, лег на кости. Но он не дрожал. Внутри горел странный, тихий огонь. Не жаркий, как лихорадка, а ровный, как лампада перед иконой.
Игла в затылке исчезла. Боль, которая мучила его год, которая гнала его из дома, которая привела его в эту каменную коробку, вдруг растворилась. Осталась только пустота. Чистая, звонкая пустота.
Он знал: время пришло.
Василий закрыл глаза. Он увидел не темноту камеры, а высокий зал. Зеркала. Свечи. Люди в черном склонились над ложем. Женщина с уставшим лицом перестала дышать. Черная лента, которую видел он во ржи, обернулась траурной лентой на дверях дворца.
В камере было тихо. Слишком тихо. Даже крысы не скреблись в углу. Будто мир затаил дыхание.
И вдруг — звук.
Удар. Гулкий, глубокий, дрожащий.
Василий открыл глаза. Колокол.
Еще удар. И еще. Не праздничный звон, а тяжелый, похоронный благовест. Он шел откуда-то из центра города, от Петропавловской крепости, и раскатывался над замерзшей Невой, бился о стены канцелярии, входил в камеру через узкое окно.
Бом… Бом… Бом…
Василий перекрестился. Рука двигалась медленно, будто в воде.
— Упокой, Господи, душу рабы Твоей Елизаветы, — прошептал он.
Голос не дрогнул. В эти минуты он не был крестьянином Василием. Он был свидетелем. Тем, кто видел конец раньше, чем он наступил.
Колокол бил долго. Город просыпался в трауре. Где-то за стенами начиналась суета: беготня солдат, скрип карет, шепот придворных. Империя осиротела. Империя меняла кожу.
Василий лег на нары. Огонь внутри погас. Остался только холод. Но теперь этот холод был знакомым, родным. Как зимой в деревне.
Он уснул сразу. Впервые за год ему не снилось ничего.
Утром дверь открылась без скрипа.
В проеме стоял тюремщик. Тот самый, с деревянной ногой. Но в руках у него не было баланды с хлебом. Он держал ключи и смотрел на Василия странно. Не как на арестанта. Как на привидение.
— Вставай, — сказал он тихо.
— Пора? — спросил Василий, поднимаясь. Колени хрустнули.
— Следователь ждет.
Коридор казался другим. Тени стали короче, свет ярче. Встречные охранники не смотрели в глаза. Они шептались за спиной, когда Василий проходил в кандалах (ему не сняли их на ночь).
Кабинет следователя был освещен лучше обычного. Свечей было больше. Сам следователь сидел не за столом, а стоял у окна. Он держал в руке бумагу с печатью.
Когда Василий вошел, следователь обернулся. Лицо его было серым, мешки под глазами стали глубже. За одну ночь он постарел на десять лет.
— Садись, — сказал он. Не приказал. Попросил.
Василий сел.
— Вы слышали звон? — спросил следователь.
— Слышал.
— Императрица скончалась. Вчера. В седьмом часу вечера.
Он выдержал паузу. Ждал реакции. Раскаяния? Страха? Триумфа?
Василий просто кивнул.
— Я знаю.
Следователь положил бумагу на стол. Постучал по ней пальцем.
— Ты знал дату. Ты назвал день. Ты назвал месяц.
— Я сказал правду.
— Правду… — следователь горько усмехнулся. — Знаешь, что теперь будет? Новый император. Петр Федорович. Он не любит Тайную канцелярию. Он любит порядок. А ты… ты ходячий беспорядок.
Василий молчал.
— Если я тебя отпущу, — продолжил следователь, — тебя разорвут. Одни будут считать святым, другие — колдуном, который накликал смерть. Если я тебя оставлю здесь… ты станешь легендой. А легенды опаснее бунтовщиков.
Василий поднял глаза.
— Что вы решите?
— Я не решаю. Решает Государь. Но пока… пока ты останешься здесь. Однако условия изменятся.
Следователь подошел к Василию. В руке у него было перо.
— Твое имя. Василий Васильев. Оно теперь запачкано. Крестьянин, предсказавший смерть царицы. Это ересь.
— Имя не важно. Важно слово.
— Для тебя не важно. Для нас — важно.
Следователь наклонился ближе.
— Ты хочешь жить?
— Как Бог даст.
— Бог даст тебе крест. Ты готов нести его? Монахом быть проще. Монах не принадлежит себе. Монах не принадлежит государству. Монах принадлежит Церкви. Если ты примешь схиму… мы сможем назвать это иначе. Не пророчеством мужика. А видением инока.
Василий понял. Это был шанс. Не на свободу. На смысл.
Если он останется Василием, его сожгут на площади как самозванца. Если он станет монахом, его слово станет словом Церкви. Пусть и под замком.
— Я готов, — сказал Василий.
— Тогда выбери имя. Не свое. То, которое отражает судьбу.
Василий закрыл глаза. Он вспомнил первую жертву. Брата, убитого братом. Праведника, чья кровь вопиет к небу. Он вспомнил свою жизнь. Жизнь, которая была убита ради Слова. Жизнь, которую он оставил в тульской ржи.
— Авель, — сказал он тихо.
— Авель… — следователь записал в бумаге. — Монах Авель.
Он отступил назад.
— С этого момента крестьянин Василий Васильев считается умершим. Для мира ты — инок Авель. Тебя переведут в монастырскую камеру. Будет книга, чернила. Ты будешь писать свои видения. Для архива.
— Для Бога, — поправил Авель.
— Для архива, — жестко повторил следователь. — Но молись своему Богу. Он тебе понадобится.
Его перевели в другую камеру. Она была светлее, суше. В углу стояла икона, простая, без оклада. На столе лежала бумага и чернильница.
Авель подошел к столу. Потрогал бумагу. Шершавая, живая.
Он взял перо. Окунул в чернила.
Что писать? О том, что случилось? Это уже история.
О том, что будет?
Рука дрогнула. Перед глазами всплыло новое видение. Не свечи. Не лента.
Трон. Человек в мундире с безумными глазами. И кровь. Много крови на паркете.
Авель закрыл глаза.
— Еще не время, — прошептал он.
Он положил перо. Встал у окна.
За решеткой кружил снег. Петербург был белым, чистым, безжалостным.
Василия больше не было. Остался Авель. Человек, который знает слишком много. Человек, который обречен говорить правду царям, которые хотят слышать только лесть.
Он положил ладонь на холодное стекло.
— Прости, Марфа, — сказал он в пустоту. — Василий умер.
В коридоре лязгнул засов. Шаг тюремщика удалялся.
Авель остался один. Но теперь одиночество было его домом.
Он повернулся к столу. Взял лист бумаги.
Наверху вывел крупно: «Житие и страдание инока Авеля».
Перо заскрипело. Черная лента текста поползла по белой бумаге. Как судьба.
***
- Сноска: — сверка с реальными историческими данными.| Книга «Печать Авеля»
- Елизавета Петровна (1761–1762) | Исторический факт.
- Дата смерти Елизаветы | 25 декабря 1761 г. (по ст. стилю) / 5 января 1762 г. (по н. ст.) в («канун Рождества»)
- Предсказание | Авель предсказал смерть за несколько месяцев. | Факт.|
Продолжение
Ссылка на предыдущие главы