– Ну, братан, тут немного. Пара коробок, диван и мелочёвка. За час управимся.
Я стоял у подъезда Лёхиного дома с утра в субботу. Восемь утра. Единственный выходной за две недели. Света ещё вечером сказала — не езди. Сказала тихо, но твёрдо. Я не послушал. Потому что Лёха — друг. Двенадцать лет дружим, с третьего курса. И друзьям не отказывают.
Я поднялся на четвёртый этаж. Дверь была открыта.
Трёхкомнатная квартира. Вся заставлена коробками. Не «пара» — я насчитал двадцать шесть штук, и это только в коридоре. В комнатах стояли шкаф, два дивана, стол, стулья, кресло, стеллаж с книгами и что-то накрытое одеялом — большое, угловатое.
– Лёх, ты говорил пара коробок, – сказал я.
– Ну, может, чуть больше, – он хлопнул меня по плечу. – Но мы же вдвоём, нормально.
Вдвоём. Я огляделся. Лёха стоял в белой футболке. Чистой. С кофе в руке. Марина сидела на кухне — ногти красила.
– А грузчики? – спросил я.
– Да зачем грузчики, – Лёха махнул рукой. – Мы же мужики. Справимся.
Я посмотрел на шкаф. На два дивана. На двадцать шесть коробок. На Лёху с кофе.
Надо было уйти. Прямо тогда. Развернуться и уйти. Но я остался. Потому что двенадцать лет. Потому что друг. Потому что Лёха всегда умел сказать так, что уйти казалось предательством.
Первую коробку я взял сам. Тяжёлая — книги. Килограммов тридцать. Лёха взял пакет с обувью и пошёл за мной.
Четвёртый этаж. Без лифта. Я понёс коробку вниз. Колени скрипнули на втором пролёте. А внизу ждала газель, которую Лёха арендовал. Хоть на этом сэкономил мне нервы.
Я загрузил коробку в кузов. Вернулся наверх. Лёха стоял в коридоре.
– Вот эти три — в первую очередь, – сказал он. – Марина просила.
Три коробки. Я понёс две за раз. Одну подмышкой, вторую в руках. По лестнице вниз, через двор, в кузов.
Лёха нёс настольную лампу.
К десяти утра я сделал четырнадцать ходок. Четырнадцать раз вниз по лестнице с тяжёлыми коробками. Четырнадцать раз обратно — пустой, но уже на ватных ногах. Лёха сделал шесть. Нёс в основном пакеты. Лёгкие — с одеждой и полотенцами.
И ни разу — ни разу за эти два часа — он не взял ни одну тяжёлую коробку.
Я остановился на лестничной площадке. Вытер лоб. Майка была мокрая, хоть выжимай. Спина ныла между лопаток.
– Лёх, давай по очереди. Ты — тяжёлые, я — лёгкие. Потом меняемся.
– Да не, у меня спина, ты же знаешь, – он поморщился. – Грыжа. Мне нельзя больше двадцати кило.
Я знал про его грыжу. Знал. Но я также знал, что две недели назад он выкладывал в историю видео, где жмёт штангу в зале. Сто двадцать килограммов на грудь. С грыжей.
Я промолчал. Взял следующую коробку.
Потом был диван. Первый. Раскладной, тяжёлый, с механизмом внутри. Я тащил его вниз по лестнице. Лёха держал за другой край. На втором этаже выпустил.
– Подожди, руки скользят, – сказал он.
Я держал свою сторону. Диван давил на плечо. Я упирался ногами в ступеньки, и мышцы горели от напряжения. Лёха вытер руки о штаны, потянулся — и снова взялся за угол. Кончиками пальцев.
Мы грузили диван в газель пятнадцать минут. Я — всем телом. Он — для вида.
А потом Марина вышла из подъезда.
– Осторожнее с комодом, – сказала она мне. Не Лёхе. Мне. – Он антикварный. Если поцарапаете — я не знаю, что сделаю.
Она говорила «поцарапаете», но смотрела только на меня.
Комод стоял в спальне. Тёмный, лакированный, с резными ручками. Тяжеленный.
– Лёх, это вдвоём не вынести. Он килограммов восемьдесят, – сказал я.
– Вынесем. Главное — аккуратно. Марина за него убьёт.
Мы начали спускать комод. На третьем этаже он застрял на повороте. Я держал снизу, Лёха давил сверху. Неправильно давил — на меня. Я чувствовал, как весь вес переходит на мои руки, на поясницу, на колени.
– Лёха, подними свой край!
– Я поднимаю!
Не поднимал. Я видел его руки. Они едва касались дерева.
Я развернул комод сам. Как-то вывернулся на площадке, пропихнул его через перила — и потащил вниз. Лёха шёл сзади и «страховал». Руки в карманах.
На улице я поставил комод на асфальт. Руки тряслись. Спина — будто в неё вбили кол. Я посмотрел на часы. Полдень. Четыре часа работы. И квартира опустела едва наполовину.
– Может, перекусим? – спросил Лёха. – Марина бутерброды сделала.
Бутерброды. За четыре часа работы — бутерброды.
Я съел два. С колбасой и сыром. Запил водой из бутылки. Сел на ступеньку подъезда.
И тут Марина сказала по телефону — подруге, я случайно услышал через открытое окно кухни:
– Да не, грузчиков не нанимали. Зачем платить пятнадцать тысяч, если Костик всё равно поможет? Он же безотказный. Лёшка ему с утра позвонил — и вот, работает.
Пятнадцать тысяч. Они не наняли грузчиков, чтобы сэкономить пятнадцать тысяч. На мне.
Я поставил бутылку на ступеньку. Встал. Вошёл в квартиру. Лёха стоял в комнате, листал телефон.
– Лёх, я слышал, что Марина сказала, – мой голос был ровный. – Вы не наняли грузчиков, потому что есть я. Бесплатный.
Он поднял голову. Улыбнулся. Той самой улыбкой, которую я знал двенадцать лет.
– Ну ты чего, обиделся? Мы же друзья. Друзья помогают друг другу.
– Друзья — да. Но ты ни разу не помог мне. Ни разу за двенадцать лет.
– Как это не помог? Я же на твоей свадьбе был свидетелем!
– Свидетелем. Ты пил шампанское и говорил тосты. Это не помощь, Лёх. Помощь — это когда я прошу тебя помочь перевезти стиральную машину, а ты говоришь, что занят. Три раза подряд.
Он отмахнулся.
– Ладно, ладно. Давай просто закончим, и всё. Тут немного осталось.
Немного. Я посмотрел в комнату. Второй диван. Шкаф. Стеллаж. Кресло. И то угловатое — под одеялом.
– Что это? – я кивнул на одеяло.
– Пианино, – сказал Лёха. – Маринино. С детства хранит.
Пианино. На четвёртом этаже. Без лифта.
Я вернулся к газели. Сел на бампер. Закрыл глаза.
Девять утра — я приехал. Сейчас — полдень. Три часа работы. Половина квартиры. Впереди — ещё столько же. И пианино.
Я достал телефон. Открыл заметки. Там был список. Я вёл его полгода. Не специально — просто после очередной «просьбы» Лёхи открывал телефон и записывал. Чтобы не забыть. Чтобы не уговорить себя, что показалось.
Список выглядел так: январь — помог перевезти холодильник. Февраль — чинил кран в их ванной, четыре часа. Март — возил Марину в аэропорт, в шесть утра, крюк сорок минут в одну сторону. Апрель — собирал шкаф-купе, весь выходной. Май — подвозил Лёху на работу две недели, пока его машина в ремонте. Июнь — красил забор на даче у тёщи Лёхи. Семь раз за полгода.
И ни одной просьбы в мою сторону, на которую он ответил бы «да».
Когда Лёха спустился во двор — позвонить кому-то — я сидел на бампере и слушал.
Он не видел, что я рядом. Говорил с Вадиком, общим другом.
– Да ладно, Костян всё стерпит, – сказал Лёха в трубку. Громко. Весело. – Он же безотказный. Я его за полчаса уговорил. Скажешь «друг» — и он побежит. Всегда так было.
Пауза. Вадик что-то ответил.
– Не-не, мне ещё на следующей неделе мебель собрать надо. Ту, новую. Я его тоже попрошу. Куда он денется!
Он засмеялся. Легко. Как человек, который уверен, что ему всё можно.
Я сидел на бампере. Солнце жарило. Майка прилипла к спине. Руки гудели, и пальцы не разгибались до конца — после комода что-то тянуло в правом запястье. А Лёха стоял в трёх метрах, в своей белой чистой футболке, и рассказывал другу, какой я удобный.
Я встал. Ноги гудели, но держали.
– Лёх, – сказал я.
Он обернулся. Убрал телефон от уха. Не положил — убрал. Вадик слушал.
– А, Костян. Ну что, пойдём? Шкаф ещё и стеллаж.
– Я слышал, что ты сказал.
– Чего?
– Что я безотказный. Что я побегу, если скажешь «друг». И что на следующей неделе тоже попросишь. Мебель собирать.
Лёха моргнул. Потом улыбнулся. Опять эта улыбка.
– Ну ты чего, я же шучу. Мы же друзья, Кость.
Я достал телефон. Открыл заметки.
– Январь. Холодильник. Я один тащил его на третий этаж. Ты «помогал» — стоял внизу и говорил, куда нести. Февраль. Кран в вашей ванной. Четыре часа. Ты сидел на кухне и смотрел футбол. Март. Аэропорт. Шесть утра. Крюк сорок минут. Марина даже спасибо не сказала. Апрель. Шкаф-купе. Целый выходной. Ты уехал к друзьям, а я собирал ваш шкаф по инструкции на китайском. Май. Две недели возил тебя на работу. Бензин мой. Июнь. Забор на даче твоей тёщи. Я красил — ты пил пиво.
Лёха стоял. Улыбка сползала с лица.
– Семь раз за полгода, – сказал я. – И ни разу — ни одного раза — ты не помог мне. Когда я просил помочь со стиральной машиной — ты был занят. Когда просил подвезти Свету в больницу — ты не взял трубку. Три раза.
– Кость, ну это же не про деньги. Мы друзья.
– Хорошо. Давай про деньги. Грузчики стоят пятнадцать тысяч. Кран — вызов сантехника, пять тысяч. Такси в аэропорт — две с половиной. Сборка шкафа — семь. Бензин за две недели — четыре. Покраска забора — минимум восемь. Сегодня — пятнадцать. Итого — пятьдесят шесть с половиной тысяч. За полгода. Это только то, что я записал.
Тишина. Вадик из телефона молчал тоже.
– Ты серьёзно сейчас? – Лёха побледнел. – Ты мне счёт выставляешь?
– Я тебе не счёт выставляю. Я тебе показываю, сколько стоит «безотказный».
Я повернулся к газели. В кузове лежала половина его квартиры. Вторая половина стояла наверху. Шкаф. Стеллаж. Кресло. Пианино.
Я закрыл борт газели. Сел в кабину. Лёха стоял на тротуаре.
– Ты куда? – он не верил. – А остальное?
– Остальное — сам. Или найми грузчиков. Пятнадцать тысяч. Ты же знаешь расценки.
– Ты с ума сошёл? У меня половина вещей на четвёртом этаже!
– Позвони Вадику. Скажи «друг» — и он побежит. Ты же сам сказал, что это работает.
Марина выскочила из подъезда. С мокрыми ногтями.
– Костя! А комод? А пианино?!
Я завёл двигатель. Опустил стекло.
– Маринь, грузчики стоят пятнадцать тысяч. Телефон диспетчера — в интернете.
И уехал.
В зеркале заднего вида — Лёха на тротуаре. В белой чистой футболке. С телефоном в руке. Марина рядом, машет руками. А на четвёртом этаже — пианино, которое некому нести.
Я доехал до новой квартиры, выгрузил то, что успел забрать, поставил у подъезда и позвонил Лёхе.
– Вещи у подъезда. Газель вернёшь в прокат сам. Удачи.
Положил трубку.
Руки дрожали. Не от усталости — хотя и от неё тоже. От чего-то другого. От того, что я наконец сказал то, что носил в себе годами.
Я сел в свою машину. Тишина. Солнце грело через стекло, но я не чувствовал жара. Только гул в мышцах и пустоту в голове. Хорошую пустоту. Как после очень долгого бега, когда наконец остановился.
Вечером приехал домой. Света стояла на кухне. Посмотрела на меня. На мокрую майку, на ободранные костяшки, на то, как я двигался — медленно, с перекосом на правый бок.
– Помог? – спросила она.
– Наполовину.
– А вторая?
– А вторая — пусть сам.
Она не улыбнулась. Не сказала «я же говорила». Просто поставила передо мной тарелку с борщом. Горячим. И села рядом.
Мы молчали. И это молчание было лучше любых слов.
Но я знал — Лёха так просто не отпустит.
Прошло три недели. Лёха не звонит. Пианино, говорят, так и стоит во дворе — они нашли грузчиков только через два дня, и те содрали двадцать пять тысяч за срочность. Марина рассказывает общим знакомым, что я «бросил их вещи прямо на улице» и что я «предатель». Двое ребят из нашей компании перестали отвечать на мои сообщения. Вадик — один из них.
А Света вчера сказала: «Наконец-то».
Я лежу на диване. Спина ещё побаливает — правая сторона, между лопаток. Там, где комод.
А вопрос один. Простой.
Перегнул я тогда — с этим списком, со счётом, с газелью? Или двенадцать лет — достаточный срок, чтобы перестать быть «безотказным»?
***
Вам понравится: