Устинья сидела на корточках в темноте, прижимаясь спиной к холодным бревенчатым стенам погреба. Сверху, сквозь присыпанную снегом крышку, доносились приглушенные голоса.
Опять они. Опять сваты этого… самозванца, что называет себя императором Петром Федоровичем.
— Батюшка сказывал: бабья доля — терпеть да молчать. А коли терпеть невмоготу? Коли душа не принимает чужую волю? — размышляла вслух казачка.
Девушка вспомнила, как месяц назад хоронили соседку Марфу. Ту самую, что просватали насильно за вдовца с тремя детьми. Марфа через год в могилу легла — не выдержала побоев да непосильной работы. Отпевали попы, а бабы шептались: «Сама виновата, мужа не ублажала».
— Легко вам говорить, — думала Устя, глотая слезы. — А мне семнадцатый год всего. Жить хочу. По любви хочу, по согласию. Да разве спросит кто?
Сверху донесся тяжелый топот. Крышка погреба дрогнула.
— Устинья! — Голос братовой жены был испуганным и торопливым. — Вылазь, Христа ради! Анпиратор снова пожаловал, сам тут, с казаками. Не уйдут, покуда тебя не увидят!
Восемнадцатый век стал для русской женщины эпохой великих контрастов. Пока столичные дворянки сбрасывали телогреи и надевали корсеты, чтобы танцевать на ассамблеях, в провинции жизнь текла по-старому. Но как бы ни менялись обычаи верхов, одно оставалось незыблемым для всех сословий: судьба женщины всецело зависела от воли мужчины — отца, а затем мужа.
Как отмечают историки, даже церковь тщетно боролась с насильственными браками. И если в аристократических кругах иногда теплилась видимость выбора, то в казачьей среде слово родителя было законом. Особенно если это слово подкреплялось не просто родительским авторитетом, а волей того, кто однажды назвал себя императором.
Яицкий городок в начале 1774 года напоминал пороховую бочку. Официальный Петербург был далеко, а власть здесь уже принадлежала «законному государю Петру Федоровичу» — Емельяну Пугачеву.
Сватовство не по правилам
В конце января 1774 года в дом яицкого казака Петра Кузнецова пожаловали необычные гости. Сват Михаил Толкачев, один из приближенных атаманов Пугачева, и его жена Аксинья пришли сватами к хозяйской дочери — красавице Устинье. Сам Пугачев наказывал сватам: «Если отдаст он волею дочь свою, так я женюсь, а когда не согласится, то силою не возьму». Соблюсти приличия все же не удалось.
Молодая казачка, прослышав о намерениях гостей, от испуга спряталась в погреб. Сваты ушли ни с чем, но ненадолго. Вернувшись через несколько часов, они вновь не застали отца семейства, но настояли, чтобы девушка вышла.
Устинья пришлось выбраться из убежища вместе с золовкой. Девушка не стерпела, слова, которые Устя обрушила на посланцев «анпиратора», как деликатно сообщают источники, отличались полным отсутствием дипломатического этикета: она просто покрыла сватов «скверною бранью». Вольная казачка не собиралась покоряться без боя.
В третий раз сваты приехали уже с самим Пугачевым и толпой казаков. Устинья попыталась бежать к соседям, но ее перехватила крепкая рука брата. Девушку ввели в горницу «запросто, без всякого наряду», как свидетельствуют протоколы допросов. И тут состоялся разговор, решивший ее судьбу.
— Подойди, — велел отец, стоявший у двери с понурым видом.
Пугачев шагнул навстречу, протянул руку, вложил в ладонь изумленной казачки тридцать рублей — сумму по тем временам огромную — и назвал ее царицей. Устинья сжала монеты, чувствуя их тяжесть, подняла глаза на жениха. Вблизи он был не страшен. Морщины, правда, глубокие, руки в мозолях, борода нечесаная. Но глаза… глаза были живые, не злые.
— Скажи мне правду, государь, — голос девушки дрогнул, но она заставила себя говорить твердо. — Ты кто есть на самом деле?
В горнице повисла мертвая тишина. Казаки замерли, кто-то даже руку на саблю положил. Пугачев медленно нахмурился, но тут же разгладилось его лицо.
— Какая тебе разница, девка? — спросил он тихо. — Царь али казак простой — мужик я. Тебе с мужиком жить, не с титулом. А обижать не дам. Сама увидишь.
Отец, старый казак Петр Кузнецов, рухнул на колени перед мнимым императором, умолял оставить дочь, не губить девку позором, причитая, что она «молодехонька и принуждена идти замуж неволею, хотя и за государя». Но Пугачев был непреклонен: «Я намерен на ней жениться. И чтоб к вечеру готово всё было к сговору, а завтра быть свадьбе!».
Зачем?
Почему же Пугачев так настаивал? Историки до сих пор спорят об этом. Существует версия, что инициатива исходила от самих казаков. Яицкие старейшины, заметившие, что их «царь» питает слабость к молодым казачкам (незадолго до этого он уже взял к себе в кибитку трех девушек), решили остепенить его.
Как показал на допросе Михаил Толкачев, старики рассудили: «чтоб впредь такого похищения не мог делать». Посоветовали ему жениться, присовокупив и политический интерес: «Ты как женисся, так войско Яицкое всё к тебе прилежно будет!».
Сам же Пугачев позже утверждал, что долго отказывался, понимая фальшь своего положения. Как же он, называя себя Петров Федоровичем, может жениться? Ведь в Санкт-Петербурге его «законная» Катеринушка на троне сидит, есть у него, мол жена: «Если я здесь женюсь, то Россия мне не поверит, что я царь». Но казаки стояли на своем: «Мы поверили, так, конечно, и вся Россия поверит, а за то больше, что мы — славные яицкие казаки». В итоге «государь» сдался.
В тереме, куда после сговора привезли наряды: сарафан, рубашку, «сороку» (головной убор) и длинную лисью шубу, — Устинья плакала, но слезы уже ничего не решали. Ее готовили к венцу.
Десять дней «царской» жизни
Свадьба состоялась 1 (12) февраля 1774 года, в церкви Петра и Павла в Яицком городке. Венчание было пышным. Пугачев требовал здравиц в честь «новой императрицы», за своего «сына» Павла Петровича, за «невестку» Наталью Алексеевну. Казаки пили за государя Петра Федоровича. Гулянье длилось до утра.
Но вот что интересно: самозванец, объявивший себя мужем, практически не виделся с молодой женой. Впоследствии на допросах Устинья показывала, что за все время замужества провела с супругом лишь полных десять дней. Остальное время она жила в отведенном ей доме в окружении «фрейлин» из местных казачек — так Пугачев велел именовать ее подруг. Муж был занят осадой, военными советами, стремительно ускользающей властью.
Но тихая жизнь не приносила покоя, Устинью мучил один вопрос: как это возможно, чтобы у живого императора Петра Федоровича, чья законная супруга Екатерина Алексеевна восседает на троне в Петербурге, вдруг появилась новая жена, да еще из простых казачек? Однажды она решилась спросить:
— Емельян Иваныч… А как же та, первая? В Питере, императрица Екатерина? Она же тебе по закону жена.
Пугачев, сидевший за столом над картами, поднял голову. Глаза его недобро блеснули.
— Какая она мне жена, если с царства сверзила? — отвечал он гневно. — Вот войду в Петербург, отмщу ей! Жаль мне только Павлушу, он мой законный сын.
Устинья не знала тогда другой правды: муж уже давно женат на донской казачке Софье Недюжевой, которая где-то далеко растит его детей. И что в глазах закона она не царица, а всего лишь сожительница, незаконно венчанная с беглым каторжником.
Расплата
Весна 1774 года переломила ход крестьянской войны. Войска самозванца терпели поражение за поражением. 15 апреля Устинья была арестована. Ее отвезли в Оренбург, затем в Казань, потом в Москву. Следователи допрашивали ее пристрастно, жестко, стращали дыбой, показывали клещи и плети, но так и не нашли состава преступления. Женщина была просто пешкой в чужой игре.
Приговор Сената гласил: «…А понеже ни в каких преступлениях не участвовали обе жены самозванцевы, первая — Софья… вторая — Устинья… то отдалить их без наказания, куда благоволит правительствующий сенат». «Отдалить без наказания» в те времена означало отправить в вечную ссылку. Жену и сожительницу повезли в далекий Кексгольм.
Императорский указ от 9 января 1775 года предписывал: «Семью Пугачева содержать в Кексгольме, не выпуская из крепости, давая только в оной свободу для получения себе работою содержания и пропитания, да сверх того производя и из казны на каждого по 15 копеек в день». Этой суммы хватало на пропитание (фунт мяса стоил тогда полкопейки), но она превращала узниц в нищих, вынужденных работать, чтобы выжить.
В мрачной башне Кексгольмской крепости (ныне Приозерск), которую позже назовут «пугачевской», свели вместе двух жен бунтовщика. Софья, законная супруга, и Устинья, «венчанная царица», теперь делили одну камеру и общую печальную участь. Рядом томились дети Софьи — Трофим, Христина и Аграфена. Никакой вражды между женщинами не было, да и откуда ей взяться? Их обеих судьба смяла.
Узницы
Проходили годы. Екатерина II умерла, Павел I, тот самый «сын», за которого пили на свадьбе Усти, тоже ушел из жизни. На престол взошел Александр I. В 1803 году император, совершая поездку по западным крепостям, посетил Кексгольм. Легенды гласят, что он хотел увидеть легендарную узницу. Но свободы Устинья так и не получила.
Лишь в 1804 году, 28 лет спустя, последовало высочайшее послабление. Женщинам давно казненного бунтовщика было дозволено жить в городе, но с условием «из оного никуда не отлучались, имея притом за поступками их неослабное смотрение». Вольная жизнь, о которой мечталось в юности, так и не наступила.
30 ноября 1808 года Устинья Петровна Кузнецова скончалась. Ей был 51 год. Она пережила своего мужа-самозванца на 33 года, но так и не узнала свободы.
Дочь вольного Яика, «императрица» на десять дней, годами неволи заплатила чужое решение, в котором для нее не было ни вины, ни счастья. В те суровые времена женщина редко могла распоряжаться своей судьбой, но история Устиньи Кузнецовой горше многих других — без вины виноватая.
Обложка: Пален Мария Ивановна, Портрет крестьянской девушки с венком на голове.
Спасибо за лайки!