Галя говорила долго, неспешно, словно выплескивая из себя всё, что копилось в душе за этот страшный, непонятный месяц. Она рассказывала про свою жизнь в Новосибирске, но не в том Новосибирске, который был сейчас, а в другом, из две тысячи двадцатого какого‑то года. Про работу в офисе на позиции «менеджер по работе с клиентами», скучную до зевоты, но с нормальной зарплатой. Про дурацкое свидание, на которое её уговорила пойти подруга: парень оказался «полным отстоем», всё время пил пиво и без умолку рассказывал про свою машину, будто это было самым важным в мире. Про то, как поздно вечером она решила срезать путь и пошла через тёмный переулок, ведь так было короче, а идти пешком от остановки не хотелось…
Потом голос её дрогнул, и она заговорила тише: про внезапный и резкий удар по голове, от которого мир взорвался темнотой и рассыпался на осколки. Про то, как очнулась в чужой комнате, где пахло щами и нафталином, а какая‑то полная женщина в халате называла её «племянницей» и настойчиво совала в руки горячие пирожки, будто это могло всё исправить.
— Я думала, меня похитили, — продолжала Галя, нервно теребя край кофты. — Думала, сейчас продадут в рабство, отправят на лесоповал или куда похуже. А потом увидела календарь на стене — 1989 год. И поняла… поняла, что это не похищение. Это что‑то совсем другое, необъяснимое.
Аня слушала, кивая в такт её словам. Её собственная история была похожа, словно близнец: те же внезапность, шок, разрыв реальности. Только вместо тёмного переулка арка во дворе, вместо удара по голове, удар машины.
— Я тоже умерла, — тихо произнесла она. — Меня сбила машина. Я это точно помню: визг тормозов, глухой удар, потом темнота. А после, я здесь, в этом теле, в этом времени.
— И я, — кивнула Галя. — Тот мужик… он ударил меня чем‑то тяжёлым. Я упала и всё. А потом… потом я очнулась здесь.
Они замолчали, погрузившись в тяжёлые воспоминания. Буч, дремавший у их ног, вздохнул во сне и перевернулся на другой бок, слегка придавив Галины ноги. Но она не стала убирать их, наоборот, невольно придвинулась ближе к тёплому боку пса, ища в нём хоть каплю утешения.
— Слушай, — вдруг оживилась Галя, и в её глазах вспыхнул огонёк, полный новой идеи. — А если это портал? Ну, в смысле, если мы попали сюда через какой‑то разрыв в пространстве? Может, можно вернуться обратно? Я в интернете читала… ну, там, в том интернете… про аномальные зоны, места силы. Про Бермудский треугольник, про гору Смерти, про всякие странные места, где время ведёт себя не так, как обычно.
— Я тоже об этом думала, — покачала головой Аня. — Но где его искать? Я даже не знаю точно, где мы находимся. Какой‑то посёлок, вокруг тайга, до областного центра триста километров по зимнику. Карты нет, навигации нет, спросить не у кого. Всё вокруг кажется таким… неизменным, застывшим.
— А давай всё равно искать! — Галя подалась вперёд и схватила Аню за руку, её голос зазвучал горячо и уверенно. — Вместе! Вдвоём мы быстрее найдём! Ты только представь: если мы вернёмся? Если это всё окажется просто страшным сном? Мы проснёмся у себя, в своих кроватях, и…
— А если не сон? — тихо перебила её Аня, и в голосе прозвучала горькая правда. — Если это теперь наша жизнь? Навсегда?
Галя замерла. Рука в ладони Ани задрожала, будто тонкая ветка на ветру.
— Я не хочу здесь жить, — прошептала она едва слышно. — Тут колбасы нормальной нет. И кофе нет. И интернета. И все вокруг какие‑то странные, будто живут в другом измерении. И… я хочу домой. К маме.
— Я тоже, — сказала Аня, и голос её предательски дрогнул. — Я тоже хочу к маме.
Они крепко обнялись, две потерянные девушки, которых неведомая сила занесла в чужой, холодный, враждебный мир. Сидели, прижавшись друг к другу, и покачивались медленно, ритмично, словно пытаясь успокоить самих себя.
— Значит, ищем портал, — решительно произнесла Галя, отстраняясь. Глаза у неё были красные, опухшие, но в них горела какая‑то бешеная, отчаянная энергия, будто она наконец нашла цель. — Завтра же начнём. Где у вас тут аномальные зоны?
— Понятия не имею, — улыбнулась Аня. Впервые за много недель на её лице появилась искренняя, светлая улыбка. — Но спросить можем. У бабок на лавочке. Они всё знают.
— Точно! — Галя хлопнула в ладоши, и в этом простом жесте было столько детской непосредственности, что Аня невольно улыбнулась ещё шире. — Бабки всё знают! Они тут сто лет живут, все легенды, все страшилки наизусть. А ещё кладбище… В старых фильмах всегда на кладбище порталы открываются.
— Ты с ума сошла? Ночью на кладбище? — Аня удивлённо подняла брови.
— А что? — Галя пожала плечами с такой беспечностью, что стало ясно: она действительно готова на всё. — Мы уже, по сути, мёртвые. Бояться нечего. Нас даже собаки не тронут, вон, Буч за нами пойдёт, он нас защитит.
Буч при слове «пойдёт» навострил уши и поднял голову, будто понял, что речь идёт о нём.
— Ну уж нет, — покачала головой Аня. — Сначала — план. Завтра расспросим бабок, соберём информацию, подумаем, как действовать. А сегодня… сегодня ты останешься здесь. У меня диван раскладывается.
— Правда? — лицо Гали просияло, словно солнце выглянуло из‑за туч. — Я могу остаться? Тётка моя только рада будет, она от меня уже устала, всё твердит, что я «странная» и «не от мира сего».
— Ещё бы, — усмехнулась Аня. — Мы обе не от мира сего. В прямом смысле.
Она достала из шкафа постельное бельё: простыни, наволочки, пододеяльник с вышивкой, видимо, приданое той женщины, в чьём теле она теперь жила. Вместе с Галей они быстро и ловко разложили старый пружинный диван, который жалобно скрипел при каждом движении, напоминая о годах, прожитых в этой квартире.
Буч тут же запрыгнул на диван и улёгся посередине, довольно жмурясь и свесив одно ухо, явно считая это место своим законным логовом.
— Буч, слезь! — Аня попыталась его столкнуть, но пёс притворился глухим и неподъёмным, всем видом показывая, что никуда не уйдёт.
— Пусть лежит, — засмеялась Галя. — С ним теплее. Я собак люблю. У меня дома тойтерьер был, Чак. Маленький, злой, как чёрт, но я его обожала.
— А где он теперь? — осторожно спросила Аня.
Галя погрустнела:
— Не знаю… Наверное, там остался. В той жизни. С мамой.
Аня взяла её за руку:
— Здесь есть Буч. Его на всех хватит.
Они легли: Галя на одной половине дивана, обняв Буча, который довольно сопел и прижимался к ней тяжёлым боком; Аня на своём привычном месте, у стены. Свет погасили, и только тусклый фонарь за окном пробивался сквозь тюль, рисуя на полу бледные полосы.
В темноте было слышно лишь их дыхание, далёкий лай собак за окном и размеренное тиканье ходиков на стене, успокаивающее, монотонное, будто отсчитывающее новые минуты их необычной жизни.
— Аня? — позвала Галя шёпотом.
— М?
— А как ты поняла? Ну, что я тоже оттуда?
— Ты на ковёр посмотрела и сказала «как у бабушки». Слишком легко. Слишком… отстранённо. Будто это музейный экспонат. Для тех, кто здесь родился и вырос, это просто ковёр, часть их жизни, обыденность. А для нас деталь эпохи, декорация. Историческая реконструкция, которую мы видим глазами людей из будущего.
Галя помолчала, а потом тихо засмеялась в темноте:
— А я думала, я хорошо притворяюсь.
— Не очень, — улыбнулась Аня. — Но ничего. Теперь мы будем притворяться вместе.
— Вместе, — эхом отозвалась Галя.
Буч вздохнул во сне и перевернулся на другой бок, придавив Галю ещё сильнее, но она не возражала.
Впервые за много ночей Аня засыпала не с пустотой в груди, не с ледяным комом страха, а с тёплым чувством, что рядом есть кто‑то свой. Кто поймёт без слов.
За окном выл ветер, где-то далеко гудел заводской гудок, а в маленькой квартирке панельной хрущёвки две попаданки из будущего и огромный лопоухий пёс начинали свою новую жизнь.
Вместе.
За окном медленно, почти невесомо падал снег. Крупные, пушистые хлопья кружились в желтоватом свете уличного фонаря, плавно опускались на откос, укрывали крыши домов белоснежным покрывалом и оседали на проводах, добавляя пейзажу сказочного очарования. Аня наблюдала за этой безмятежной картиной сквозь полусомкнутые веки, и в душе у неё рождалась тихая, осторожная мысль: может быть, вот оно, настоящее счастье? Просто не быть одной, знать, что рядом есть кто‑то, кто понимает без слов, кто разделяет твои страхи и надежды.
Рядом тихо посапывала Галя, её дыхание было ровным и спокойным, лицо во сне расслабилось, потеряв следы тревоги и растерянности, которые преследовали её весь вечер. Буч, устроившийся между ними, во сне слегка дёргал лапой, видимо, гнался за кем‑то в своих собачьих сновидениях, то ли за белкой, то ли за воображаемым мячом. А на кухне всё так же ненавязчиво шептало радио, которое к этому часу перешло на ночной концерт по заявкам: тихие мелодии мягко вливались в атмосферу комнаты, не нарушая покоя, а лишь подчёркивая его.
— Спокойной ночи, — шёпотом произнесла Аня, и слова эти были адресованы, кажется, всему миру: Гале, Бучу, снегу за окном и судьбе, подарившей ей неожиданную встречу.
Она закрыла глаза и плавно, без усилий провалилась в сон. Впервые за долгое время её сознание не терзали кошмары, не всплывали пугающие образы и тяжёлые воспоминания.