На лестничной клетке горела тусклая лампочка, отбрасывая жёлтый, болезненный свет, который с трудом вырывал из темноты фрагменты облупленных стен и силуэт мусоропровода. В этом скудном освещении Аня увидела здоровенного мужчину в телогрейке и шапке‑ушанке, он с силой вырывал сумку у худенькой девушки, которая была прижата спиной к стене и отчаянно сопротивлялась.
Девушка цеплялась за сумку обеими руками, вцепившись в неё так, словно от этого зависела её жизнь. Но силы были явно неравны: мужчина дёрнул сумку на себя с такой мощью, что девушка качнулась и ударилась затылком о стену. Несмотря на боль, она не отпустила сумку, продолжая бороться из последних сил.
— Отдай, д.у.р.а! — грубо рявкнул мужчина и замахнулся свободной рукой, готовясь ударить.
— Буч! — громко и решительно крикнула Аня. — Фас!
Пёс, впрочем, не знал команды «фас», Аня просто не успела его научить, да и откуда бы взяться таким урокам в её прежней жизни? Но рык, вырвавшийся из его глотки, оказался страшнее любой выученной команды. Низкий, утробный, он звучал так, будто сама природа предупреждала: сейчас произойдёт что‑то необратимое, что‑то смертоносное.
Мужчина резко обернулся. Его взгляд упал на огромную овчарку, застывшую в дверном проёме: шерсть на загривке встала дыбом, глаза горели жёлтым огнём в тусклом свете лампочки, а клыки были обнажены в грозном оскале. Он увидел всё это и побледнел так сильно, что даже в этом скудном, болезненном освещении стало заметно, как кровь отхлынула от его лица.
Он мгновенно выпустил сумку, отшатнулся назад, сделал шаг, споткнулся о какую‑то банку, валявшуюся на полу, и едва не упал.
— Убери пса! — заорал он, пятясь к лестнице, голос его дрожал от страха. — Убери, говорю!
— Вон отсюда, — твёрдо произнесла Аня. Её голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри всё дрожало, ходило ходуном, билось в истерике, пытаясь вырваться наружу. Она сделала шаг вперёд, и Буч синхронно шагнул вместе с ней единым, слаженным движением, словно они были одним существом, связанным невидимой нитью.
— Быстро, — повторила Аня, не сводя взгляда с мужчины.
Тот, не теряя ни секунды, метнулся вниз по лестнице. Тяжёлые сапоги грохотали по ступенькам, эхом отдаваясь в тишине подъезда. Затем громко, с гулким эхом хлопнула дверь подъезда и наступила тишина.
Буч ещё некоторое время продолжал рычать, настороженно глядя в тёмный пролёт лестницы, готовый броситься вдогонку при малейшем признаке опасности. Аня осторожно положила руку ему на загривок, шерсть была вздыбленной, а под пальцами отчётливо ощущалась мелкая дрожь.
— Тихо, Буч, — ласково проговорила она. — Тихо. Молодец. Всё хорошо, всё позади.
Она медленно перевела взгляд на девушку. Та сидела на корточках у стены, крепко прижимая к себе сумку обеими руками, так, словно это был её ребёнок, единственное, что могло её защитить. Девушка мелко‑мелко тряслась от макушки до кончиков пальцев, её била дрожь, которую невозможно было унять.
На вид ей было лет двадцать с небольшим. Круглое лицо, усыпанное веснушками, растрёпанные кудрявые волосы выбивались из‑под смешной вязаной шапки с помпоном. Глаза, огромные, карие, наполненные таким ужасом, что у Ани защемило сердце от жалости и сострадания.
— Заходите, — мягко, но настойчиво сказала Аня. — Быстро, пожалуйста. Вдруг он вернётся..
Но девушка словно окаменела: она продолжала сидеть, смотрела куда‑то сквозь Аню и всё так же мелко дрожала.
Тогда Аня шагнула к ней, осторожно взяла за руку, пальцы оказались ледяными, даже сквозь варежку чувствовался их холод, и почти силком помогла подняться, мягко, но уверенно втащив девушку в квартиру. Буч проскользнул следом, а Аня быстро захлопнула дверь, задвинула щеколду и повесила цепочку. Затем прислонилась спиной к двери и глубоко выдохнула, пытаясь унять дрожь и прийти в себя после всего произошедшего.
*****
На кухне горел свет, Аня забыла выключить его, когда выбегала на лестничную клетку. Ночная гостья была усажена на табуретку, Аня налила ей воды из чайника. Руки у неё дрожали так сильно, что вода плескалась через край стакана, заливая столешницу и образуя небольшие лужицы на клеёнке.
— Пейте, — тихо произнесла Аня, протягивая стакан.
Девушка взяла его дрожащими руками и обхватила ладонями, словно пытаясь согреть. Пальцы у неё мелко и противно дрожали, так сильно, что стакан тихо стучал о зубы, выдавая её состояние.
— Спасибо, — выдохнула она тонким, почти детским голосом. — Спасибо… Он бы меня убил. Он бы точно меня убил…
— Кто это был? — мягко спросила Аня, стараясь говорить спокойно и уверенно.
— Не знаю… — девушка всхлипнула. — Я шла домой, а он выскочил из подворотни и рванул сумку. А я не отдавала, думала, что смогу отбиться… — она снова всхлипнула и с досадой добавила: — Д.у.р.а. Полная и.д.и.о.т.к.а.
— Вы не д.у.р.а, — твёрдо возразила Аня. — Своё надо защищать.
Она села напротив, стараясь собраться с мыслями. Буч тем временем устроился в дверях кухни: положил морду на лапы и внимательно наблюдал за незнакомкой. Он не рычал и не скалился, просто смотрел, словно оценивал ситуацию и был готов действовать в любой момент.
— Может, валерьянки? — предложила Аня. — У меня есть.
— Да, давайте, — кивнула девушка.
Аня достала из шкафчика пузырёк с бурой жидкостью и аккуратно накапала несколько капель в ложку. Девушка выпила, поморщилась и закашлялась, но постепенно дрожь начала утихать: сначала крупная, заметная, потом перешла в мелкую и, наконец, совсем стихла.
— Меня Галя зовут, — сказала девушка, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — А вас?
— Аня.
— Аня… — повторила Галя и оглядела кухню. Её взгляд скользнул по стенам: по ковру с павлинами, холодильнику «Минск», радиоприёмнику «Рига» на полке. Внезапно на лице девушки появилось странное выражение, смесь узнавания и какой‑то отстранённости, будто она смотрела не на привычные вещи, а на музейные экспонаты.
— О, как у бабушки! — вырвалось у неё. И тут же она словно спохватилась, прикусила губу. — У неё точно такой же ковёр был, с этими… павлинами… И приёмник почти такой же, только она на нём «Голос Америки» ловила, пока дед не видел.
Аня замерла. Что‑то в интонации Гали показалось ей неправильным. Слишком легко, слишком отстранённо она говорила о бабушкином ковре, будто это был артефакт из прошлого, а не обычная вещь, которая висела у неё дома всю жизнь. Сердце Ани ёкнуло, и она решила проверить свою догадку.
— Слушай, — Аня взяла со стола коробок спичек, в котором хранила соль, — ты не знаешь, зачем соль в спичечных коробках держат?
Галя посмотрела сначала на коробок, потом на крупную серую соль, насыпанную доверху, а затем снова на Аню. На её лице появилось недоумение, смешанное с догадкой, и лёгкий, едва заметный испуг.
— Чтобы… отсыревала меньше? — неуверенно предположила она. — Или… удобно, да? Маленькая порция… — Она запнулась. — А чего вы спрашиваете?
— Просто так, — Аня пожала плечами, хотя сердце уже колотилось где‑то в горле. — А ты откуда, Галя?
— Из Кемерово, — ответила та слишком быстро, почти машинально. — Приехала к тётке погостить, а тут… такое.
— Понятно, — протянула Аня.
На мгновение повисла пауза. Чайковский на радио сменился каким‑то концертом, зазвучали скрипки и виолончели, создавая странный контраст с напряжённой атмосферой на кухне. Буч перевернулся на бок и вздохнул, будто тоже пытался осмыслить происходящее.
Аня внимательно посмотрела на Галю и вдруг увидела то, чего не замечала раньше: нездешний взгляд. Взгляд человека, который смотрит на этот мир, словно на декорацию, на сцену, где он случайно оказался актёром без сценария.
Собравшись с духом, Аня решилась задать главный вопрос:
— Слушай, а ты случайно не знаешь, что такое «гуглить»?
Галя как раз подносила стакан ко рту, и замерла. Стакан дрогнул в её пальцах, вода плеснула на стол, на клеёнку, на штаны. Она медленно, очень медленно подняла глаза на Аню.
В этих глазах было столько эмоций, что у Ани перехватило дыхание: изумление, неверие и дикая, сумасшедшая, отчаянная надежда.
— Что? — переспросила Галя шёпотом, губы у неё дрожали.
— «Гуглить», — повторила Аня. — Ну, поиск в интернете. Запрос ввести. Яндекс. Гугл. Соцсети. Вай‑фай. Айфон. ТикТок. — Она перечисляла, внимательно наблюдая за реакцией Гали. — Инстаграм. Телеграм. Ютуб. Понимаешь?
Галя смотрела на неё, не моргая, так, будто перед ней возникло чудо, призрак, ответ на все молитвы.
— Ты… — прошептала она, и голос сорвался. — Ты тоже… оттуда?
Аня молча кивнула.
На секунду в кухне повисла абсолютная тишина. Казалось, даже радио замолчало, а Буч перестал дышать.
А потом Галя разрыдалась. Это была не тихая истерика, не всхлипывания, а громкий, захлёбывающийся плач с визгом и смехом одновременно. Она упала головой на стол, трясясь всем телом, и Аня, едва сдерживая собственные слёзы, вскочила, подошла и обняла её за плечи.
— Тихо, тихо, — шептала она, гладя девушку по растрёпанным кудрям. — Тихо, Галя. Я здесь. Я тоже здесь. Ты не одна.
— Я думала, я с ума сошла! — выла Галя в стол, в клеёнку, в свои руки. — Я думала, это сон, и я никак не проснусь! Месяц уже! Месяц я тут живу и думаю, что схожу с ума! Говорю людям, они смотрят как на дурочку! Спросила, где здесь кофейня, — надо мной ржали полдеревни! Я пыталась по карте в телефоне оплатить, а телефон не работает, и карты нет, и я вообще ничего не понимаю! А тут вы… Ты! Боже мой, ты существуешь!
Аня гладила её по волосам и чувствовала, как по собственным щекам текут слёзы облегчения, такие же, как у Гали.
— Я тоже, — сказала она. — Я тоже месяц. Очнулась в чужой квартире, в чужом теле. Думала, умру от страха.
Галя подняла голову. Лицо у неё было красное, мокрое, глаза опухшие, нос распух. Но в них горел какой‑то бешеный, почти сумасшедший свет.
— В чужом теле? — переспросила она. — А я… я в своём. То есть… вроде в своём. Я просто… проснулась у тётки в гостях. Тётки, которой у меня никогда не было. В доме, которого я не знаю. В городе, которого нет на карте. И все вокруг говорят, что я Галя, что я приехала погостить, что я… что я здесь своя. А я ничего не понимаю! Ни‑че‑го!
Она снова всхлипнула, громко, по‑детски.
Буч поднялся со своего места, подошёл и ткнулся носом ей в колено. Затем замер, глядя снизу вверх своими умными жёлтыми глазами.
Галя вздрогнула, посмотрела на пса и вдруг улыбнулась сквозь слёзы:
— Ой, какой красивый… И ухо смешное.
— Это Буч, — сказала Аня. — Мой… наш. Он хороший. Он не даст в обиду.
Галя осторожно погладила пса по голове. Буч лизнул её руку шершавым языком. И девушка снова расплакалась, но уже тише, спокойнее:
— Собака…
Аня села рядом и взяла её за руку. Они сидели молча, слушая, как радио на кухне шуршало Чайковским, «Октябрь. Осенняя песнь». Буч улёгся у их ног, положив голову так, чтобы видеть обеих.
— Рассказывай, — наконец сказала Аня. — Всё рассказывай. Откуда ты, как ты сюда попала, что помнишь. А я расскажу про себя. Мы вместе что‑нибудь придумаем.
Галя шмыгнула носом, вытерла слёзы рукавом кофты и начала говорить.