Три недели…
Или, может, уже четыре? Аня окончательно сбилась со счёта, в этом мире время текло совершенно иначе. Оно было густым и вязким, словно разогретый битум: не летело стремительно вперёд, не мелькало яркими страницами ленты новостей, не дробилось на бесконечные уведомления смартфона. Оно просто существовало, тягучее, неспешное, наполненное бесконечными очередями, разговорами о дефиците и монотонным воем ветра в печной трубе.
Жизнь Ани превратилась в чёткий, отлаженный механизм, напоминающий работу робота. Каждое утро начиналось одинаково: ровно в шесть часов Буч утыкался мокрым носом в её ладонь, настойчиво требуя выгула. Затем следовал завтрак, его содержание зависело от удачи и терпения: если везло, это были макароны по‑флотски с тушёнкой; если удавалось отстоять длинную очередь, яйца; а в самые неудачные дни просто хлеб с маргарином, когда ничего другого достать не получалось.
После завтрака неизменно ждала работа: заводоуправление, кабинет, доверху заваленный бумагами. Здесь Аня научилась мастерски кивать и поддакивать коллегам, старательно делая вид, будто разбирается в сметах и нормативах. Вечер тоже проходил по заведённому порядку: снова выгул Буча, скромный ужин, радио на фоне и, наконец, сон.
Радио стало для неё единственным окном в этот незнакомый мир. «Маяк» шумел на кухне с раннего утра и до поздней ночи: позывные, последние известия, «Театр у микрофона», музыка, от которой веяло нафталином и чем‑то далёким, почти нереальным. Аня ловила себя на мысли, что невольно напевает «Подмосковные вечера» и с каким‑то странным ожиданием ждёт выпуска новостей, хотя те неизменно повторялись изо дня в день: надои, сводки с полей, очередной пленум.
Постепенно она освоила местные реалии. Научилась варить тот самый жуткий кофе, а точнее цикориевую бурду, и даже почти привыкла к его специфическому вкусу. Освоила искусство стоять в очередях, не глядя на часы и не проявляя привычной в прошлой жизни суетливости. Выработала тактику ответов на вопросы коллег: краткие, но убедительные реплики, которые не вызывали лишних подозрений. И, что самое важное, научилась носить «правильное» лицо: усталое, озабоченное, именно такое, какое от неё ожидали увидеть окружающие.
Но за этой внешней оболочкой скрывалась огромная пустота, холодная, бездонная, словно сибирская зима за окном. Даже присутствие Буча не могло её заполнить.
Аня отчаянно скучала по маме. По её вечно недовольному выражению лица, по тонкому запаху французских духов «Шанель», которые кто‑то когда‑то привозил из‑за границы. По вечерним звукам рояля, гаммам, этюдам, Шопену, разливавшемуся по дому. Даже по её холодным замечаниям: «Плечи разверни», «Ноты не забудь», «Стирать некогда», она скучала и по ним, потому что всё это было её жизнью, её реальностью, её временем.
Она тосковала по балету, по привычной растяжке у станка, по приятной боли в мышцах после тренировки, по тому волшебному ощущению полёта, когда тело перестаёт быть просто телом и превращается в музыку. Скучала по жёстким пуантам, натирающим мозоли, по огромным зеркалам во всю стену, по характерному запаху канифоли, смешивающемуся с потом и усилием.
Здесь всего этого не было. Здесь существовали только работа, бесконечные очереди и однообразные разговоры о дефиците:
— Масло сегодня давали? Где давали? А мне не хватило!
— Ты слышала, в универмаге польские сапоги выбросили?
— А у Петровны дочка замуж выходит, так они полгода ковёр доставали…
Аня слушала эти разговоры и молчала. Ей совершенно нечего было сказать этим людям, она была здесь чужой. Чужой во времени, чужой в пространстве, чужой даже в собственном теле.
Буч, верный друг, тонко чувствовал её состояние. Он больше не спал на своей подстилке в прихожей, теперь пёс устраивался рядом с Аней, положив тяжёлую голову ей на ноги. Иногда, когда она сидела на кухне, застыв и глядя в одну точку, Буч подходил и осторожно утыкался мокрым носом в ладонь, словно проверял, здесь ли она, жива ли.
— Я живая, Буч, — тихо шептала Аня. — Хотя иногда сама в этом начинаю сомневаться.
Пёс отвечал глубоким, почти человеческим вздохом, полным обречённости, и снова укладывался у её ног, словно беря на себя миссию охранять хозяйку от этого чуждого мира.
*****
В ту ночь Аня никак не могла уснуть. Она лежала на диване, неподвижно глядя в потолок, и вслушивалась в звуки ночи: в протяжный, тоскливый вой ветра, который гулял в печной трубе, напоминая голодного волка, затерявшегося в зимней степи. Рядом мирно посапывал Буч, иногда подёргивая лапами во сне, наверное, ему снились какие‑то собачьи приключения: погони за белками или весёлые игры с сородичами.
На кухне тихо шуршало радио, шла поздняя передача, звучала классика: Чайковский, «Времена года». Аня закрыла глаза и позволила музыке проникнуть в душу, окутать её, унести куда‑то далеко. Ноябрь, «На тройке»… Мелодия была удивительно красивой, но в то же время бесконечно чужой, такой же далёкой и непонятной, как и весь этот мир вокруг.
Вдруг Буч резко вскочил. В глубине его груди родилось низкое, вибрирующее и настороженное рычание. Шерсть на загривке встала дыбом, уши напряглись: одно торчало торчком, второе, слегка подломившееся, нервно дёрнулось, ловя каждый звук.
— Буч, тихо, — шёпотом произнесла Аня, приподнимаясь на диване. Сердце бешено колотилось где‑то в горле, мешая дышать. — Что там?
Она замерла, напряжённо вслушиваясь. Сначала ничего не было слышно, только привычный вой ветра да далёкий лай собак с другого конца посёлка. Но затем тишину ночи разорвал крик, женский, отчаянный, пронзительный, режущий слух, словно нож по стеклу:
— Помогите! Помогите! Убивают!
Буч зарычал ещё громче, глубже, его тело напряглось, готовое к действию. Аня вскочила на ноги и торопливо натянула халат поверх ночной рубашки. Ноги вдруг стали ватными, непослушными, будто принадлежали кому‑то другому.
Крик повторился, на этот раз он прозвучал гораздо ближе, уже в подъезде. Послышался тяжёлый топот мужских шагов по лестнице, глухие удары, а следом женский визг, который внезапно захлебнулся и утонул в шуме.
Буч рванулся к двери и начал скрести когтями по половикам, нетерпеливо порыкивая.
— Стоять! — громко и твёрдо приказала Аня, хватая пса за ошейник и повисая на нём всем телом. — Буч, ко мне! Рядом!
В этот момент она совершенно растерялась и не знала, как поступить. Открыть дверь? Или остаться в безопасности, не вмешиваться?
В её прежнем мире, том, другом, знакомом, подобные сцены в подъездах происходили чуть ли не каждый день. Она читала сводки происшествий, видела посты в соцсетях и хорошо знала: люди редко выходят на помощь, потому что те, кто решается вмешаться, часто сами становятся следующими жертвами. Инстинкт самосохранения громко кричал: «Сиди тихо, не высовывайся, это не твоё дело!»
Но здесь всё было иначе. Здесь рядом был верный и готовый защитить Буч. Здесь раздавался этот крик, живой, настоящий, не транслируемый по телевизору. Здесь была женщина, которой прямо сейчас, возможно, ломали рёбра и выбивали зубы. Реальность происходящего била по нервам, не позволяя отмахнуться и сделать вид, что ничего не происходит.
Снаружи раздался громкий грохот, кто‑то упал, с силой ударившись о батарею. Женский голос внезапно затих, оборвавшись на полузвуке.
Не раздумывая больше ни секунды, Аня решительно рванула дверь на себя.