Ноги сами понесли её к проходной.
— Анна Михайловна, вы чего? — окликнула её вахтёрша, пожилая женщина в телогрейке и валенках. Она явно узнала Аню. — Забыли что‑то? Огул же!
— Я… — Аня замерла как вкопанная, чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле. — Да. Забыла документы.
— Так проходите, — вахтёрша махнула рукой, но тут же нахмурилась. — А Буч с вами? Нельзя с собакой, Анна Михайловна, сами знаете.
— Буч, домой, — скомандовала Аня. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Пёс послушно развернулся и, оглядываясь, потрусил к подъезду.
Аня прошла через проходную. Под ногами хрустел снег, смешанный с опилками. Заводской двор оказался огромным, заставленным техникой: лесовозы, тягачи, какие‑то агрегаты, укрытые снежным покрывалом. В глаза бросились гаражи‑ракушки и горы опилок высотой с дом. Запах солярки был настолько насыщенным, что першило в горле и щипало глаза.
Здание заводоуправления представляло собой трёхэтажную сталинку с высокими окнами, лепниной и облупившейся краской. Внутри пахло старой бумагой, дешёвым табаком, вероятно, папиросами «Прима», и натёртым мастикой паркетом.
Поднявшись на второй этаж, Аня невольно направилась к нужной двери: кабинету с табличкой «Зам. начальника планового отдела».
Она вошла.
Кабинет оказался крошечным и буквально заваленным бумагами. Сметы, отчёты, графики, папки с тесёмками, всё это громоздилось на столе, стульях и подоконнике. На стене красовался плакат «Перестройка — дело всех» с улыбающимся рабочим. На подоконнике стояла чахлая герань в глиняном горшке.
За соседним столом сидела полная женщина лет сорока в шерстяном платье и очках. Она сосредоточенно заполняла ведомость, периодически макая ручку в чернильницу‑непроливайку. Увидев Аню, она подняла голову:
— А, Анна Михайловна! А мы вас ждали. Там смету надо переделать. Петрович ругается, говорит, нормы не те заложили. И новые нормативы пришли, разобраться не можем. Вы же у нас спец по нормативам.
Аня сглотнула. В горле пересохло настолько, что язык прилип к нёбу.
Она абсолютно ничего не понимала в сметах, нормативах, перестройке или леспромхозе. В голове был полный ноль. Абсолютная пустота.
— Я… сейчас, — с трудом выдавила она. Голос осип. — Мне нужно… в туалет.
Выйдя в коридор, она прижалась спиной к холодной стене. Руки дрожали крупной дрожью, перед глазами всё плыло.
Что ей сказать? Что она ничего не знает? Что она вовсе не та, за кого себя выдаёт? Что она школьница из 2026 года, которую сбила машина, а очнулась она в теле советского инженера в 1989 году?
Её отправят в психбольницу или ещё куда похуже.
В туалете с кафельным полом, ржавыми трубами и запахом хлорки она умылась холодной водой. Взглянула на себя в мутное, покрытое разводами зеркало. Та же чужая женщина с уставшими глазами и мокрыми прядями у висков.
— Ты справишься, — прошептала Аня своему отражению, чувствуя, как дрожат губы. — Ты должна.
Вернувшись в кабинет, она села за свой деревянный стол и взяла первую попавшуюся папку, раскрыла её.
Перед ней лежали цифры: столбцы цифр, графы, строки, подписи, печати. Она всматривалась в них, пытаясь хоть что‑то понять. Цифры прыгали перед глазами, расплывались, складываясь в бессмысленные, чужие ряды. Ни одной знакомой формулы. Ни одного понятного слова.
— Анна Михайловна, с вами всё хорошо? — спросила женщина, отрываясь от своей ведомости. В её взгляде читалось беспокойство. — Вы бледная какая‑то.
— Голова болит, — соврала Аня первое, что пришло в голову. — Мигрень.
— Ой, мигрень — это ужас, — женщина сочувственно покачала головой. — У меня тётя мучается. А вы в аптеку сходите, тут недалеко, за углом. Там вроде цитрамон завезли. Только очередь большая, с утра занимать надо.
Аня кивнула. Взяла ручку и притворилась, что пишет. Женщина отвернулась к своим бумагам.
До конца рабочего дня, который тянулся бесконечно, словно резиновый, Аня сидела словно статуя. Она ничего не делала, лишь смотрела в одни и те же бумаги и боялась дышать. Коллеги заходили с вопросами, бумагами на подпись или просто чтобы поговорить. Она отвечала односложно, надеясь, что никто не заметит её паники, непонимания и абсолютной растерянности.
В пять часов низко и протяжно, словно паровоз, прогудел гудок. Люди зашевелились, засобирались, захлопали папками.
Аня выскочила из кабинета первой.
*****
Вечером Аня сидела на полу в комнате, обняв Буча за шею и уткнувшись лицом в его тёплую шерсть, пропитанную запахами улицы и дома. Взгляд её был устремлён в одну точку: то на ковёр, то на стенку, то на поблёскивающий хрусталь.
За окном перекликались собаки, лай раздавался со всех дворов. Где‑то, с характерным шипением, звучала магнитофонная музыка, похоже, песни Высоцкого. Из соседней квартиры доносился аромат пирожков, жареного лука и сырого теста,.
Но Аня чувствовала себя совершенно одинокой. В этом чужом, холодном, непостижимом мире, где всё было не так, где не находилось ничего привычного, где даже кофе оказался отравой.
Буч вздохнул во сне и положил тяжёлую голову ей на колени. Аня вцепилась до боли в костяшках пальцами в его густую, жёсткую шерсть.
— Буч, — прошептала она, и голос сорвался, став тонким, почти детским. — Ты хоть не уходи. Ты хоть останься.
Пёс, не открывая глаз, лизнул её руку и засопел.
Она просидела так долго, пока за окном окончательно не стемнело, пока не погасли огни в соседних домах, пока не затихли последние собачьи голоса.
Затем поднялась, на ноги, которые затекли и плохо её слушались. Подошла к окну, раздвинула тюль и посмотрела на небо.
Здесь звёзды казались ярче, чем в её городе и времени. Крупные, холодные, незнакомые. Другие созвездия, другое небо.
Другая жизнь.
— Мама, — тихо произнесла она, обращаясь в пустоту, к этим чужим звёздам. — Мама, где ты? Как мне теперь быть?
Никто не ответил.
Лишь радио на кухне, забытое включённым, зашипело, зашуршало, и вдруг зазвучало радио «Маяк».
Аня закрыла глаза.
Завтра наступит новый день, чужой день в чужой жизни и ей придётся как‑то жить в нём: искать ответы, притворяться, выживать.
Но сейчас, в эту минуту, она могла лишь одно: обнять единственное живое существо, которое приняло её здесь, и ни о чём не думать.
— Мама… — прошептала она снова, почти беззвучно, одними губами.
И замерла, ощущая, как слёзы катятся по чужим щекам. Тёплые, солёные, единственное, что оставалось по‑настоящему её. Буч снова вздохнул во сне. За окном завыла собака. Где‑то далеко, на другой стороне посёлка, прогудел ночной поезд.
Так началась её первая ночь в 1989 году…