Кофе.
Ей отчаянно нужен был кофе.
Горячий, крепкий, с горьковатым привкусом, именно такой, какой она привыкла пить каждое утро из своей серебристой кофемашины: с воздушной пенкой и щепоткой шоколадной крошки сверху. Тогда… В той жизни, которая, казалось, закончилась либо несколько часов назад, либо, что выглядело не менее правдоподобно, несколько лет назад.
Аня направилась на кухню.
Помещение оказалось крошечным, не больше шести квадратных метров. У стены примостился откидной столик, рядом стояла старомодная газовая плита, а единственное окошко было занавешено тюлем. На конфорке возвышался обычный эмалированный чайник, синего цвета, закопчённый до черноты, с отбитым носиком. Он напоминал старого, измученного зверя, доживающего последние дни.
В шкафчике обнаружились банки с крупами: гречка, рис, пшено: всё в трёхлитровых банках, закрытых капроновыми крышками. Рядом лежали пачки макарон, перетянутые бечёвкой. А ещё соль… в спичечном коробке.
Аня недоумённо уставилась на этот коробок. Спичечный коробок, туго набитый крупной серой солью.
Зачем?
Почему именно в коробке?
Она никогда прежде не видела ничего подобного.
Кофе нашёлся в жестяной банке с яркой наклейкой. Аня открыла её и принюхалась. Запах оказался странным: цикорий, жжёный сахар и какая‑то незнакомая, тревожная горечь. Это был не кофе. Лишь его жалкий заменитель, суррогат.
Она решила сварить его в турке, на плите, как показывали в старых советских фильмах, которые она иногда смотрела с мамой по каналу «Культура». Залила порошок кипятком, дала настояться, затем перелила в белую кружку, с отбитой ручкой и выцветшим рисунком.
Сделав глоток, она замерла.
Это было невыносимо.
Горечь оказалась не кофейной, а какой‑то химической, резиновой. Вкус кисловатый, противный, вызывающий спазм в горле. Казалось, что она пьёт жидкую грязь, разбавленную водой. Ощущение обмана накрыло её с головой. Тот утренний кофе, был счастьем. А это варево… это казалось настоящим наказанием.
Аня выплюнула содержимое в раковину и расплакалась.
Плакала она тихо, почти беззвучно, уткнувшись лицом в ладони. Плечи вздрагивали, слёзы просачивались сквозь пальцы и капали на грязный пол. Буч сидел рядом, положив тяжёлую голову ей на колени, и изредка глубоко, почти по‑человечески вздыхал.
Кофе нет.
Интернета нет.
Мамы нет.
Осталась лишь холодная кухня, пропитанная запахом щей, отвратительная бурда в кружке с отбитой ручкой и огромная собака, которая смотрела на неё с такой преданностью, словно знала о ней всё. Словно понимала больше, чем сама Аня.
*****
На улицу выйти всё‑таки пришлось, иного выхода не было.
Во‑первых, Буч требовал выгула с настойчивостью, которую невозможно было игнорировать. Пёс крутился у двери, словно волчок, поскуливал и бросал на Аню настолько красноречивые взгляды, что хоть криком кричи. Во‑вторых, в квартире почти не было еды.
Белый холодильник «Минск» с круглой ручкой оглушительно рычал и дребезжал, напоминая трактор. Аня открыла его и замерла, глядя на скудное содержимое: банка солёных огурцов с мутным рассолом и плавающими укропными зонтиками; маргарин в промасленной бумажной обёртке; розово‑белый, с прорезью мяса кусок сала, завёрнутый в марлю.
— Надо идти, — тихо, но твёрдо сказала Аня псу. — Надо как‑то жить дальше.
Она надела длинное, драповое с огромным воротником из старого меха пальто мышиного цвета, висевшее в прихожей. От него резко, до першения в горле пахнуло. Сапоги оказались удобными и тёплыми, на толстой подошве, но сильно разношенными: голенища были мятыми, потерявшими форму. Буч запрыгал и закрутился на месте, едва она взялась за дверную ручку.
Подъезд встретил запахом хлорки, кошек и сырости. На лестничной клетке, возле почтовых ящиков, стояли ящики с пустыми бутылками: пивные «чебурашки», молочные, из‑под кефира. Сверху доносился громкий, смачный мат, женский голос, визгливый и усталый. Когда дверь подъезда хлопнула сзади, Аня невольно подпрыгнула.
Улица обрушилась на неё всеми своими ощущениями: колючим холодом; резким ветром; запахом солярки и мокрого снега; серым небом, низко нависавшим над панельными пятиэтажками, грязными сугробами и разбитой дорогой.
Дорога представляла собой череду ям и колдобин; в лужах плавал мусор: окурки, бумажки, чей‑то потерянный валенок. У подъезда на лавочке сидели старушки, одетые в платки, ватники и тёмные юбки до пят. Они грызли семечки, сплёвывая шелуху под ноги, и провожали Аню цепкими, колючими взглядами.
— Здрасьте, — невольно произнесла Аня.
Старушки не ответили. Лишь дружно, почти синхронно сплюнули и зашептались, наклоняясь друг к другу.
Аня пошла вдоль дома, стараясь не смотреть по сторонам. Ноги сами несли её вперёд, хотя она и не знала куда. Буч бежал рядом, деловито обнюхивая столбы, сугробы и брошенные окурки, время от времени задирая лапу у фонарных столбов.
Магазин обнаружился на углу. Это был продуктовый «Гастроном» с красной вывеской и длинной очередью у входа. Хвост очереди извивался вдоль стены и заворачивал за угол. Люди стояли плотно, прижимая к себе авоськи, сумки‑кравчучки и хозяйственные сетки. Они разговаривали вполголоса, но с явным интересом:
— Масло дают? Говорят, масло привезли.
— Какое масло? Топлёное? Сливочное?
— Сливочное, по полкило. Я слышала.
— Колбаса вчера была, «Любительская». Я не успела.
— А мне сказали, крупа гречневая будет к обеду.
— Гречка? Да ну, враньё. Не было гречки месяц.
— А в «Молодёжном», говорят, стиральный порошок выбросили.
Аня слушала и ничего не понимала. Почему очередь, если можно просто зайти и купить? Почему масло – событие? Почему гречка — враньё?
Она простояла около двадцати минут, вжавшись плечом в стену, пока очередь наконец не двинулась и она не смогла войти внутрь.
Внутри магазина царила пустота: прилавки под стеклом были практически пусты; полки за спиной продавщиц тоже; лишь пирамиды консервов, сине‑белые банки «Килька в томате», выстроенные словно снаряды; механические весы с гирьками и круглым циферблатом.
Продавщица в грязном халате, с тугими кудряшками на голове и лицом, словно у неприступной королевы, лениво переставляла гирьки, глядя сквозь очередь.
— Вам чего? — спросила она, когда Аня подошла. Взгляд продавщицы скользил куда‑то мимо, в пространство.
— Мне… — Аня растерялась. — Молоко есть? Хлеб?
— Хлеб в хлебном отделе, — продавщица мотнула головой в сторону другой, ещё более длинной очереди. — А молока нет.
— А когда будет?
— А я знаю? — продавщица равнодушно пожала плечами. Её глаза оставались пустыми и безучастными. — Завтра приходите. Может, будет.
Выйдя на улицу, Аня почувствовала себя словно нашкодившая первоклассница, которую вызвали к доске, а она не выучила урок. Внезапно, остро, до боли в висках, она осознала: здесь всё устроено иначе. Здесь нельзя просто прийти и купить. Здесь нужно знать где, когда и у кого можно «достать». Нужны знакомые, блат, очереди, талоны. Просто прийти и купить невозможно, такого понятия здесь просто нет.
Буч ждал у входа, нетерпеливо перебирая лапами и поскуливая. Его взгляд словно спрашивал: «Ну что, хозяйка, идём дальше?»
— Пошли домой, — вздохнула Аня. — Разберёмся.
*****
Она почти дошла до своего подъезда, ноги двигались словно сами по себе, механически, когда вдруг заметила толпу.
Люди выходили из проходной: металлическая будка, полосатый шлагбаум и вывеска с гордой надписью «Сосновский леспромхоз. Предприятие коммунистического труда». Рабочие шли в замасленных синих спецовках, с оттопыренными карманами и сумками в руках. Их лица были усталыми, серыми, но в них читалась жизнь. За забором гудели станки, а воздух пропитался ароматами сырых, сладковатых опилок и мазута.
И тут в голову Ани пришло осознание: это её работа.
Та женщина, чьё тело она теперь занимала, трудилась здесь инженером, экономистом или плановиком. На столе дома лежали бумаги: ведомости, сметы, графики. Её рабочее место находилось там, за этим шлагбаумом.