Сознание возвращалось неохотно, рваными кусками, как плохая видеозапись.
В ушах раздался громкий и надсадный звук, от которого закладывало уши и вибрировало где-то в затылке. Кто-то огромный и тяжёлый скрёбся рядом, дышал с хриплым присвистом и не затихал ни на секунду. Лай, переходящий в визг, визг в требовательное повизгивание.
Следом в нос ударил чужой, плотный запах. Пахло собачьей шерстью, дешёвым табаком и чем-то кислым, прокисшими щами, кажется. Но ярче всего был запах собаки, он заполнял ноздри и почти не давал дышать.
Аня попыталась открыть глаза, но веки не слушались, будто их залили свинцом. Она пошевелила пальцами... и замерла.
Под пальцами была не привычная, выглаженная ткань её собственной простыни. Не мягкий хлопок, а что-то колючее, царапающее кожу, как грубое шерстяное одеяло, пахнущее нафталином.
Лай стих, сменился радостным поскуливанием и сопением. Кто-то большой и очень тяжёлый ткнулся мокрым, холодным носом в её ладонь. Шумно, с наслаждением вдохнул, а потом громко выдохнул.
— Буч, фу, — услышала Аня свой собственный голос. Но в нём была хрипота и чужие нотки. — Буч, тихо.
Пёс на секунду отпрянул и тут же сунул голову под её руку, настойчиво, выпрашивая ласку. Аня с трудом разлепила веки и ужаснулась.
Над ней склонилась огромная морда немецкой овчарки с жёлто-карими, почти человеческими глазами, которые смотрели на неё с такой отчаянной, бесконечной надеждой и любовью, что сердце пропустило удар. Одно ухо пса стояло торчком, а второе смешно подломилось, делая этого грозного зверя одновременно смешным и трогательным.
— Буч... — повторила Аня, и имя пришло само. Выплыло откуда-то из подсознания, будто она знала его всегда. Будто это был её пёс.
Пёс, её пёс, радостно гавкнул и лизнул хозяйку прямо в щёку. Язык оказался шершавым, горячим и влажным, а от самого пса пахло… просто собакой. Тем самым запахом, от которого многие девочки привычно воротят нос. Но здесь, на шерстяном одеяле, этот аромат казался единственным по‑настоящему родным.
Аня резко села на кровати, превозмогая пронизывающую боль во всём теле, и замерла. Она осознала: это вовсе не её комната.
Помещение оказалось маленьким и тесным, с низким, давящим потолком. У стены притулилась полированная «стенка» со стеклянными дверцами, за которыми поблёскивал хрусталь: рюмки, салатницы и какая‑то причудливая дутая ваза. На полках ровными рядами выстроились книги: собрание сочинений Достоевского, «Мастер и Маргарита», произведения Пастернака и Пикуля. На полу лежал половик с изображением оленей, вытертый до дыр.
Особое внимание привлекал ковёр на стене: огромный, настоящий, украшенный восточными бордово‑золотыми узорами. Он висел прямо над диваном, на котором сидела Аня. Этот ковёр занимал почти половину стены, таких она прежде никогда не видела в реальной жизни, лишь в старых фильмах о советском детстве.
А ещё был запах, он проникал повсюду. Чужой, плотный, словно въевшийся в поверхность: в стены, в шторы, даже в её собственные волосы. В нём смешивались ароматы мазута, щей, старой мебели и чего‑то неуловимого… возможно, самого времени, отголосков другой эпохи.
Аня внимательно посмотрела на свои руки. Они казались совершенно чужими. Женские руки с обкусанными ногтями, а она‑то никогда не имела такой привычки! Кожа была сухой и обветренной, а на указательном пальце красовался крошечный белый шрам, которого у неё раньше никогда не было. Это были руки другой женщины, руки, привыкшие к иной работе и прожившие совершенно другую жизнь.
— Господи, — выдохнула она. Воздух вырвался из груди с хрипом. — Господи...
Она вскочила с дивана и заметалась по комнате, то и дело путаясь ногами в одеяле. Буч, её Буч, носился за ней, радостно повизгивая. Когти пса скользили по половику, а сам он, видимо, решил, что началась долгожданная игра. Он тыкался носом в её ноги, подпрыгивал и пытался лизнуть руку, но Аня этого не замечала.
На тумбочке, укрытой вышитой салфеткой, лежал паспорт: красная потёртая книжица с выцветшим гербом. Аня схватила её; руки так сильно тряслись, что ей пришлось прижать локти к телу. Она раскрыла паспорт.
Сначала взгляд упал на фотографию. На снимке было её лицо, но старше, намного старше. Не меньше двадцати пяти лет. Глаза остались теми же, серо‑голубыми, однако в них читалась усталость, а под ними залегли тёмные круги. Между бровей появилась морщинка, упрямая складка, которой у десятиклассницы Ани быть никак не могло. Волосы были убраны в небрежный, слегка растрёпанный пучок без лент и заколок, просто пучок уставшей женщины.
Далее она прочла прописку: посёлок Сосновка, Тюменская область. Упоминались какой‑то лесхоз и какой‑то леспромхоз. Затем взгляд упал на дату рождения: 1964 год.
— Шестьдесят четвёртый… — прошептала она. Губы не слушались, слова выходили скомканными, будто застряли в горле. — Это… это…
Она перевела взгляд на стену. Там висел календарь, большой лист с репродукцией картины Шишкина «Утро в сосновом лесу»: на нём были изображены мишки. А под картиной крупными чёрными цифрами значилось: 1989 год, ноябрь.
Тишина в голове стала абсолютной. Мысли словно споткнулись об эту цифру и замерли, не в силах двинуться дальше.
— Нет. — Аня замотала головой. Медленно, потом быстрее, как заводная кукла. — Нет-нет-нет. Этого не может быть. Я только что была в школе. Я шла по коридору. Я вышла в арку. Я…
Воспоминание обрушилось внезапно, без малейшего предупреждения. Сначала раздался пронзительный визг тормозов, режущий слух и вонзающийся прямо в мозг. Затем последовал глухой, тяжёлый удар и всё тело взорвалось острой болью. А после лишь тьма и оглушающая тишина.
— Я умерла? — тихо, по‑детски испуганно спросила она вслух. — Я умерла?
В этот момент Буч подошёл и настойчиво ткнулся носом в её колени. Его влажный нос пробивался сквозь пелену ужаса, напоминая о реальности.
Аня медленно, словно старуха, опустилась на пол. Она обхватила пса за шею обеими руками, уткнула лицо в его тёплую, густую шерсть, вдыхая запах собаки и улицы. И замерла в этом объятии.
Она сидела так, не шевелясь, то ли несколько минут, то ли полчаса, а может, и целый час. Время утратило всякий смысл. Сначала Буч пытался вырваться, но потом шумно и обречённо вздохнул, улёгся и положил тяжёлую голову ей на ноги. Лишь изредка он приподнимал уши, прислушиваясь к её дыханию.
Паника отступила так же внезапно, как и накатила. Осталась лишь тупая, вязкая, словно ватная, пустота, состояние шока.
Нужно было что‑то предпринять: позвонить, проверить, удостовериться, найти выход из ситуации.
«Телефон. Где здесь телефон?» — пронеслось у неё в голове.
Она обнаружила его в прихожей: чёрный, увесистый аппарат из пластика, с диском для набора номера и металлическим углублением для пальца. Старомодный, из другого века. Аня схватила трубку и услышала протяжный гудок.
Дрожащими пальцами она набрала рабочий номер мамы, который знала с самого детства, который впечатался в память: сначала восьмёрка, затем код города и остальные цифры.
В ответ лишь тишина, а потом короткие гудки.
Аня попыталась снова, на этот раз медленнее, проговаривая каждую цифру вслух.
Снова тишина, а потом неизменные гудки.
Она набирала номер в третий, четвёртый, пятый, десятый раз, пока наконец до неё не дошло, пока она не осознала всем существом: кода города, который ей нужен, в этом времени попросту не существует.
Москва есть.
Ленинград есть.
Новосибирск есть.
Но города, где она родилась и выросла, где остались её мама, школа и балетная студия, его нет. Возможно, он ещё не построен. Или не получил своего названия. Или просто отсутствует на картах этой эпохи.
С грохотом бросив трубку, Аня прижалась лбом к холодной стене, окрашенной зелёной краской. Краска пахла сыростью и чем‑то казённым, почти больничным.
— Где интернет? — прошептала она, обращаясь к стене. — Где Wi‑Fi? Где я вообще, чёрт возьми?
В прихожей висело зеркало в тяжёлой раме. Стекло было старым, покрытым мутными разводами. Аня подняла глаза и встретилась взглядом с незнакомкой.
Форма глаз её.
Разрез тоже её.
Но всё остальное казалось чужим.
Кожа бледная, но не фарфорово‑прозрачная, как у неё, а с синевой под глазами и мелкими сосудистыми прожилками на щеках, с едва уловимой «взрослостью». Губы сухие, обветренные, без следа блеска. Шея уже не девичья, не тонкая, словно стебелёк. Это была женская шея с едва заметными складками и выступающей ключицей.
— Кто ты? — спросила Аня у своего отражения, и голос её сорвался на шёпот. — И кто я теперь?
Отражение не отвечало. Оно лишь устало и испуганно смотрело на неё устало.
Глаза в глаза, свои, но чужие.
В этот момент сзади подошёл Буч и снова ткнулся носом в её руку. Тёплый, живой, настоящий, единственный подлинный элемент в этом бесконечном, липком кошмаре.