Я смотрела, как свекровь расставляет на моём столе тарелки. Восемь штук. Глубокие, для борща.
— Ленка приедет с мужем, Вовка с женой и детьми, ещё тётя Зина обещала заглянуть, — бубнила она, вытирая каждую тарелку полотенцем, хотя они были чистые. — Ты же не против? Семья всё-таки.
Я стояла в дверях собственной кухни и считала в уме. Восемь человек. Плюс мы с Димой. Десять ртов. В холодильнике — пачка пельменей и йогурт с истекающим сроком годности.
— Галина Петровна, а продукты кто покупать будет?
Она обернулась, и я увидела это выражение лица — смесь удивления и лёгкого презрения, как будто я спросила что-то неприличное.
— Ну ты же хозяйка, Оль. Я думала, у тебя всё есть.
— У меня ничего нет. Я не знала, что к нам кто-то придёт.
Свекровь поставила последнюю тарелку и расправила плечи:
— Димочка сказал, что можно. Он же не против.
Димочка в этот момент сидел в комнате и делал вид, что очень занят телефоном. Когда я вошла, он даже не поднял глаз.
— Дим, мы правда приглашали восемь человек на ужин?
— Мама попросила, — он пожал плечами. — Ну что такого? Один раз.
— На какие деньги я буду их кормить?
Он наконец оторвался от экрана:
— На свои, на какие же ещё. Ты же работаешь.
Вот здесь я почувствовала, как что-то внутри натягивается, как струна. Мы с Димой зарабатывали примерно одинаково. Вернее, зарабатывали раньше — до того, как он решил «передохнуть» после увольнения. Передышка длилась уже четвёртый месяц.
— Дима, я плачу за квартиру. За свет, воду, интернет. Я купила продукты на эту неделю — на нас двоих. У меня нет лишних десяти тысяч на застолье для твоих родственников.
— Десяти тысяч? — он фыркнул. — Ты преувеличиваешь. Борщ сварить, салатик, картошечку — тысячи три максимум.
— Три тысячи, которых у меня нет.
— Тогда займи у кого-нибудь.
Я посмотрела на него — на этого человека, с которым прожила пять лет. На его небритое лицо, на футболку с пятном от кофе, на руки, которые последний месяц не держали ничего тяжелее пульта.
— Ты правда думаешь, что я буду кормить твоих родственников на свои деньги?
Он моргнул, как будто я спросила, правда ли земля круглая.
— А на чьи? Я сейчас между работами, ты же знаешь.
Галина Петровна возникла в дверях, словно материализовалась из воздуха:
— Олечка, ну что ты так? Семью жалко накормить? Мы же не чужие люди.
— Если не чужие, почему никто не спросил, удобно ли мне? Почему никто не предложил скинуться на продукты?
Свекровь всплеснула руками:
— Господи, как ты говоришь! Скинуться! Мы к тебе в гости идём, а ты про деньги.
— Вы идёте ко мне в гости, но я должна за это заплатить. Правильно понимаю?
Дима встал с дивана:
— Мам, пойдём на кухню. Оля, не начинай, пожалуйста.
Не начинай. Это его любимая фраза последние полгода. Не начинай про деньги. Не начинай про работу. Не начинай про то, что его мать приходит без звонка и переставляет мебель, потому что «так удобнее».
Я достала телефон и открыла калькулятор. Мясо для борща — тысяча двести. Овощи для салата — семьсот. Картошка, сметана, хлеб, что-то на сладкое. Вышло четыре с половиной тысячи. Почти половина того, что оставалось у меня до зарплаты.
— Знаете что, — я положила телефон на стол. — Приходите. Я сварю борщ.
Галина Петровна просияла:
— Вот и умница! Я знала, что ты поймёшь.
— Но, — я подняла палец, — продукты покупаете вы. Вот список. Можете скинуться всей семьёй.
Тишина была такая, что слышно было, как за окном проехала машина.
— Это как это? — свекровь сощурилась.
— Очень просто. Вы хотите семейный ужин — организуйте его. Я готова готовить, накрывать на стол, мыть посуду. Бесплатно, по родственному. А продукты — ваши.
Дима схватил меня за руку:
— Ты с ума сошла? Ты хочешь выставить мою мать?
— Я хочу, чтобы твоя мать и твои родственники поняли простую вещь: я не банкомат.
Галина Петровна побагровела:
— Вот видишь, Димочка, что я говорила! Она жадная. Я сразу поняла, когда вы познакомились. Такие девушки только себя любят.
— Галина Петровна, — я говорила очень спокойно, и от этого спокойствия мне самой стало немного не по себе. — Я четвёртый месяц одна тяну эту квартиру. Одна плачу за всё. Ваш сын сидит дома и ищет себя. Я не против. Но я не буду ещё и кормить восемь человек на последние деньги.
— Дима! — свекровь повернулась к сыну. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает?
Дима молчал. Смотрел в пол, и я видела, как ходят желваки на его скулах.
— Дим, скажи хоть что-то, — попросила я.
Он поднял голову:
— Мам, пойдём. Отменим ужин.
— Как отменим? Я уже всех обзвонила!
— Тогда проведёте его у тебя дома.
Галина Петровна схватила сумку, на ходу запихивая туда полотенце, которым вытирала мои тарелки:
— Вот так всегда! Из-за неё ты с семьёй ссоришься! Я же говорила — не женись!
Дверь хлопнула. Я стояла посреди комнаты, и руки тряслись.
— Зачем ты так? — Дима не смотрел на меня. — Могла же по-человечески.
— По-человечески — это как? Взять кредит?
— Не утрируй. Могла объяснить спокойно, что денег нет.
— Я объясняла. Сто раз. Но почему-то объяснения работают только в одну сторону. Ты объясняешь, почему не можешь найти работу. Твоя мать объясняет, почему ей надо приходить без звонка. А когда я объясняю, что у меня нет денег — я жадная.
Он сел на диван, потёр лицо руками:
— Что ты хочешь от меня услышать?
— Хочу услышать, что ты на моей стороне.
Пауза затянулась. За окном стемнело, и в комнате стало совсем темно, но ни он, ни я не включали свет.
— Я не знаю, на чьей я стороне, — сказал он наконец. — Она моя мать. Ты моя жена. Почему я должен выбирать?
— Потому что твоя мать требует от меня невозможного. А ты молчишь.
— Я устал, Оль. Устал от этих разборок. Может, правда легче было просто сварить этот борщ?
Я подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла Галина Петровна и говорила по телефону. Размахивала свободной рукой, и даже отсюда было видно, как она взволнована.
— Знаешь, что самое страшное? — я не оборачивалась. — Не то, что у нас нет денег. И не то, что твоя мать меня не любит. А то, что ты считаешь нормальным переложить всё на меня. Деньги, решения, ответственность. И потом ещё обижаешься, что я не справляюсь красиво.
— Я не перекладываю...
— Дима, ты четыре месяца не работаешь. Ты даже резюме нормально не разослал. Ты лежишь на диване, пока я вкалываю, и считаешь, что имеешь право приглашать гостей. На мои деньги.
Он встал, и я услышала, как он идёт к двери.
— Я пойду к матери. Переночую там.
— Иди.
Дверь закрылась тихо, почти беззвучно. Я осталась одна в тёмной квартире, которую тянула последние месяцы, как баржу против течения.
На столе лежал список продуктов, который я так и не успела стереть. Мясо, овощи, сметана. Четыре с половиной тысячи, которые могли стать последней каплей.
Я стёрла список и написала другой. Короткий. «Найти съёмную квартиру. Поменять замки. Поговорить с адвокатом».
Телефон завибрировал. Дима: «Мама очень расстроилась. Ты хоть извинись перед ней».
Я посмотрела на сообщение долго, потом заблокировала экран. Извиняться я не собиралась. Не за то, что наконец сказала правду.