Я открыла дверь квартиры и сразу услышала голос Дениса из комнаты — взволнованный, почти срывающийся:
— Мам, ну конечно, я же обещал! Не волнуйся, деньги будут к пятнице, я всё улажу.
Я замерла в прихожей, держа в руках пакет с продуктами. Пятница — это послезавтра. А на пятницу мы с ним договорились внести первый взнос за детский садик для Маши. Три месяца я обзванивала сады, стояла в очередях, выбивала место. Наконец повезло — частный, но приличный, без запредельных цен. Двадцать восемь тысяч за месяц. Первый взнос — пятьдесят шесть за два месяца вперёд, иначе место отдадут следующим.
Денис вышел из комнаты, увидел меня и как-то сразу сник.
— Лен, привет. Ты чего так рано?
— Начальница отпустила пораньше, — я прошла на кухню, начала выкладывать продукты. — Что за деньги к пятнице?
Он потёр переносицу — жест, который я научилась распознавать как предвестник неприятного разговора.
— Маме нужно помочь. У неё с крышей проблема, течёт. Бригаду нашла, они готовы сразу взяться, но надо аванс дать.
Я поставила молоко в холодильник, медленно, чтобы выиграть секунду и не сорваться.
— Сколько?
— Пятьдесят тысяч. Ну, может, чуть больше, если материалы подорожали.
Пятьдесят тысяч. Ровно те деньги, что мы откладывали четыре месяца. Я работала на полставки больше. Денис брал подработки по выходным — чинил компьютеры знакомым. Мы отказались от отпуска летом. Маша донашивала прошлогоднюю куртку, хотя рукава уже коротковаты.
— Денис, — я обернулась, — а садик?
— Лен, ну подожди месяц. Мама не может ждать, там реально течёт, обои отваливаются.
— Месяц? Место отдадут через два дня, если мы не внесём деньги. Я же тебе говорила.
Он провёл рукой по волосам, отвёл взгляд к окну.
— Найдём другой садик.
— Какой другой? Я три месяца искала! Везде очереди по полгода или цены под сто тысяч!
— Ну посидишь ещё с Машкой дома. Ей же всего четыре.
Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не злость — что-то глубже. Я села на стул, потому что ноги вдруг стали ватными.
— Посижу дома, — повторила я тихо. — Ещё полгода без работы, без зарплаты, без взрослых разговоров. А потом ещё полгода. А потом, может, найдётся ещё какая-то крыша.
— Я же эти средства маме пообещал! — возмутился супруг. — Ты что, хочешь, чтобы она под протечками жила?
— Нет, — я посмотрела ему в глаза, — я хочу, чтобы ты хоть раз подумал о своей семье раньше, чем о её просьбах.
— Это моя мать!
— А это твоя дочь! — я не кричала, но голос прозвучал жёстче, чем я планировала. — Которая третий год сидит дома, потому что мест в садиках нет. Которая спрашивает, почему все дети ходят в садик, а она нет. Которой нужно общение, развитие, а не только мультики и прогулки со мной на одной и той же площадке.
Денис молчал. Я видела, как у него дёргается скула — он нервничал, но не отступал.
— Мама одна живёт, — сказал он наконец. — Ей больше некому помочь.
— У твоей мамы пенсия восемнадцать тысяч. У неё есть накопления — ты сам говорил. А у нас этих денег больше нет. Если ты их отдашь, через месяц я не смогу купить Маше зимние ботинки. Ей уже впритык те, что есть.
— Найдём что-нибудь подешевле.
Я встала, подошла к окну. На детской площадке во дворе женщина качала ребёнка на качелях. Малыш смеялся, запрокинув голову. Мне вдруг стало так больно, что захотелось просто уйти отсюда — выйти за дверь и идти, не оглядываясь.
— Знаешь, что я поняла, — сказала я, всё ещё глядя в окно, — ты не злой. Ты просто не умеешь говорить ей «нет». Даже когда это рушит нас.
— Она меня вырастила одна!
— И ты ей благодарен. Я понимаю. Но она взрослый человек, Денис. А Маша — нет. Ей четыре года, и она зависит от нас. От тебя. А ты каждый раз выбираешь не её.
Он открыл рот, но я подняла руку:
— В прошлом году твоя мама попросила денег на новый телевизор. Мы отложили лечение зубов для Маши на три месяца. Помнишь? Потом она хотела съездить к сестре, и мы отдали деньги, которые копили на коляску для Маши. Возили её в старой, с поломанным колесом. Я молчала, потому что думала — ну ладно, это же разовое. Но это никогда не разовое.
— Что ты предлагаешь? — голос Дениса стал глухим. — Бросить мать?
— Нет. Я предлагаю сказать ей правду: что у нас сейчас нет свободных денег. Что это деньги на садик для её внучки. Что крышу она может починить в рассрочку или взять часть из своих накоплений, а мы поможем позже, когда сможем.
Он смотрел на меня так, будто я предложила что-то немыслимое.
— Она обидится.
— Возможно. Но Маша вырастет и не обидится, что у неё не было детства? Что папа всегда был занят чужими проблемами?
Денис сел на диван, обхватил голову руками. Мы молчали минуту, может, две. За окном стемнело, и женщина с ребёнком ушли с площадки.
— Я позвоню ей, — сказал он наконец, — и скажу, что денег сейчас нет.
Я обернулась, но не улыбнулась. Потому что знала: через час он позвонит снова и скажет, что нашёл вариант — возьмёт в долг у друга, попросит аванс на работе, ещё что-то придумает. Он всегда придумывал, как помочь ей. И никогда не придумывал, как сказать «нет».
— Хорошо, — сказала я. — Я верю тебе.
Но в груди осталась тяжесть, и я вдруг поняла, что больше не верю. Не так, как раньше. Что-то сломалось во мне за эти годы — от тысячи мелких выборов, которые он делал не в нашу пользу. От обещаний, которые растворялись в воздухе, как только звонила его мама.
Вечером, когда Маша уснула, я села за компьютер и открыла таблицу с нашими расходами. Вписала туда отдельной строкой: «Садик — пятьдесят шесть тысяч, к пятнице». Потом посмотрела на баланс карты. Денис ещё не переводил деньги матери — они были на счету. Но я знала, что завтра утром их там уже не будет.
Я закрыла ноутбук и пошла в комнату. Денис уже спал, отвернувшись к стене. Я легла рядом, но не прижалась к нему, как обычно. Просто лежала в темноте и думала о том, что любовь — это не только чувства. Это ещё и выбор. Каждый день, каждый раз, когда надо решить: кто важнее.
И я не знала, сколько ещё раз смогу проигрывать его матери.