Свекровь произнесла это на пороге, даже не войдя в квартиру. Я стояла с подносом в руках — на нём остывали пирожки с капустой, которые пекла с шести утра.
— Вы подвели всех родственников, — её голос был ровным, почти спокойным, что делало слова ещё тяжелее.
За её спиной топтались Серёжины тётки, дядья, кузены. Человек пятнадцать. Все смотрели куда угодно, только не на меня.
— Проходите, пожалуйста, — я отступила в сторону.
Никто не двинулся с места.
Накануне Серёжа сказал: «Лена, давай сделаем поминки по отцу у нас. Мама не может, у неё сердце». Я согласилась сразу. Мы женаты пять лет, я ни разу не видела его отца — тот ушёл из семьи, когда Серёже было три года. Но поминать — святое дело.
Я готовила два дня. Заняла у соседки большую кастрюлю, купила на последние деньги мясо, сварила холодец. Вытащила из шкафа бабушкин сервиз, который берегла для особого случая. Постелила белую скатерть — ту самую, что мама дала на свадьбу.
Серёжа помогал мало. Сидел в комнате, смотрел в телефон. Я заходила — он вздрагивал, будто я застала его за чем-то запретным.
— Ты чего такой? — спросила я вечером, когда раскладывала по тарелкам нарезку.
— Нормально я, — он не поднял глаз.
Утром, за три часа до прихода гостей, он вышел в магазин за хлебом и пропал. Я позвонила — сбросил. Написала — не ответил. В одиннадцать, когда на плите доходил борщ, а я накрывала на стол, пришло сообщение: «Прости. Не могу».
Я перечитала раз пять. Не могу что? Не могу прийти? Не могу быть на поминках собственного отца?
Позвонила свекрови. Та взяла не сразу.
— Серёжа у вас? — спросила я.
— У меня, — в её голосе не было ни капли смущения. — И здесь останется.
— Но гости же...
— Какие гости, Елена? — она впервые назвала меня по имени. Обычно обходилась без обращений. — Серёжа сказал вам?
— Что сказал?
— Отца нет. Он жив. Мы с ним созвонились на прошлой неделе, он в Сочи, у него новая семья. Никаких поминок не будет.
Я стояла посреди кухни, зажав телефон так, что побелели пальцы. На столе дымился борщ. В духовке допекались пирожки. На подоконнике стыла кутья.
— Но почему... зачем...
— Спросите у мужа, — свекровь положила трубку.
Я опустилась на стул. В голове шумело. Серёжа врал про смерть отца? Зачем? Почему я должна была готовить поминки по живому человеку?
Телефон завибрировал. Серёжина двоюродная сестра: «Лен, мы уже выехали, через полчаса будем».
Я написала: «Не приезжайте. Поминки отменяются».
«Как отменяются? Мы уже в пути!»
«Извините. Недоразумение».
Но они приехали. Все пятнадцать человек. Потому что Серёжина мать позвонила каждому и сказала: «Елена всё организовала, ждёт вас».
Теперь они стояли на лестничной площадке, и свекровь смотрела на меня с таким выражением, будто я украла у них что-то важное.
— Я не понимаю, — сказала я тихо. — Серёжа сказал, что его отец умер. Я готовила, потому что...
— Серёжа ничего такого не говорил, — перебила свекровь. — Вы сами решили устроить этот спектакль. Зачем — не знаю. Может, хотели показать, какая вы хорошая жена.
Тётка в чёрном платке кивнула. Кто-то сзади вздохнул.
Я посмотрела на их лица. Никто не задал ни одного вопроса. Никто не усомнился. Они просто поверили.
— Серёжа вам правда так сказал? — спросила я.
Свекровь молчала. Потом достала телефон, ткнула пальцем в экран, повернула ко мне. Переписка с сыном: «Мам, Лена зачем-то решила устроить поминки по папе. Я пытался объяснить, что он жив, но она не слушает. Наверное, хочет произвести впечатление на родню. Не знаю, что делать».
Я читала и не верила глазам. Это написал человек, который вчера целовал меня на ночь. Который утром пил кофе, который я сварила, и говорил: «Спасибо, солнце».
— Можно мне поговорить с Серёжей? — я удивилась, как спокойно прозвучал мой голос.
— Он не хочет с вами разговаривать, — свекровь убрала телефон. — Ему стыдно за вас.
Она развернулась и пошла к лифту. Родственники потянулись за ней. Только одна — молодая женщина с рыжими волосами, кажется, Серёжина троюродная сестра — обернулась на секунду. В её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Но она ничего не сказала.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. В квартире пахло пирожками и воском — я зажгла свечи, как положено на поминках.
Серёжа вернулся через два дня. Постучал негромко — ключи, видимо, забыл. Я открыла. Он стоял с опущенной головой, мял в руках пакет.
— Привет, — сказал он.
Я молчала.
— Я принёс торт. Твой любимый, «Наполеон».
— Зачем ты это сделал? — спросила я.
Он поставил пакет на пол, провёл ладонью по лицу.
— Мама сказала, что отец звонил. Хочет встретиться. Я не знал, что делать. Она начала плакать, говорила, что я предам её, если увижусь с ним. А ты предложила поминки, и я... я подумал, если мама поверит, что он умер, она успокоится.
— Ты подумал, что я соврала родственникам?
— Я не хотел, чтобы так вышло, — он сделал шаг вперёд. — Мама сама всё раздула. Я пытался ей объяснить, но она не слушала.
— Ты написал ей, что это моя идея.
— Лен, ну пойми, она бы всё равно во всём тебя обвинила. Я просто... хотел сгладить ситуацию.
Я смотрела на него — на знакомые черты лица, на родинку у виска, на руки, которые я знала наизусть. И не узнавала.
— Убирайся, — сказала я.
— Лена...
— Убирайся. Сейчас.
Он постоял ещё немного, потом поднял пакет с тортом и вышел. Дверь закрылась тихо, почти без звука.
Я вернулась на кухню. Холодец давно выбросила. Борщ вылила. Скатерть постирала — отмылась, но остался едва заметный жёлтый след от жира. Бабушкин сервиз убрала обратно в шкаф.
На подоконнике всё ещё стояла кутья. Я взяла миску, открыла окно и высыпала зёрна во двор. Они посыпались вниз, белые на сером асфальте, и я подумала, что хоронить правда пришлось. Только не Серёжиного отца.