Он произнёс это в коридоре, когда я стояла на стремянке и красила потолок. Валик замер у меня в руке, и несколько капель белой краски упали на пол — на тот самый паркет, который мы с ним три дня циклевали.
— Что ты сказал?
Игорь стоял внизу, запрокинув голову. Лицо серьёзное, почти торжественное. Как будто репетировал эту фразу перед зеркалом.
— Мама сказала, что как только мы отремонтируем твоё жильё, ты меня выставишь за дверь.
Я спустилась. Медленно, ступенька за ступенькой, потому что ноги вдруг стали ватными. Поставила валик в кювету.
— Твоя мама так сказала?
— Да. Вчера. Когда я приехал к ней за перфоратором.
Мы молчали. Из кухни доносилось шипение чайника — я поставила его минут десять назад и забыла. Игорь смотрел мне в глаза, и во взгляде было что-то новое. Ожидание. Как будто он ждал, что я сейчас либо подтвержу слова его матери, либо начну оправдываться.
Квартира досталась мне от бабушки. Однушка на четвёртом этаже в доме семидесятых годов. Когда мы с Игорем поженились четыре года назад, я сразу сказала: живём здесь. У него не было своего жилья — снимал комнату в общежитии после института. Он согласился легко, даже обрадовался. Говорил, что это временно, что через пару лет накопим и купим что-то побольше.
Потом родилась Лиза. Потом Игорь сменил три работы. Потом его мать начала приезжать к нам каждую субботу с пирогами и советами.
— Ты же понимаешь, — продолжал Игорь, — что она не просто так это сказала. Она же видит.
— Что именно она видит?
— Ну... — он замялся. — Что квартира твоя. Что ты постоянно об этом напоминаешь.
Я вспомнила. Три недели назад мы поссорились из-за ремонта. Игорь хотел положить в ванной дешёвую плитку — ту, что его мать нашла на распродаже. Я сказала, что не хочу. Что это моя квартира и я буду жить с плиткой, которая мне нравится, а не с той, что выбрала его мать. Он тогда обиделся, хлопнул дверью и уехал к родителям на два дня.
— Один раз, — сказала я. — Я один раз это сказала. И то потому, что твоя мама третий час объясняла мне, какая я дура, если не понимаю, что испанская плитка — это выброшенные деньги.
— Но ты же сказала. Значит, думаешь так.
Чайник кипел уже минуты три. Я пошла на кухню, выключила его. Игорь пошёл за мной.
— Слушай, — он сел на табурет, который мы купили в «Икее» в первый год. Тогда ещё были счастливы. Тогда ещё смеялись над тем, что не можем собрать простую мебель. — Мама говорит, что ты просто используешь меня как бесплатную рабочую силу. Что когда ремонт закончится, ты найдёшь причину, чтобы меня выгнать.
— И ты ей веришь?
Он молчал. Смотрел на свои руки — они были в ссадинах и порезах от работы. Мы делали ремонт сами, почти без мастеров. Игорь клал плитку, менял проводку, собирал новую кухню. Я красила, клеила обои, выбирала каждую мелочь. Мы вложили в это все накопления — мои и его. Триста тысяч рублей. Для нас это были огромные деньги.
— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но когда она так сказала, я подумал... А вдруг правда?
Что-то оборвалось. Не с треском, не с болью — просто тихо, как рвётся старая нитка.
— Значит, четыре года ничего не значат, — сказала я. — Лиза ничего не значит. То, что я три ночи не спала, когда у тебя был грипп. То, что я отказалась от повышения, потому что тебе было важно, чтобы я больше времени проводила дома.
— Это другое.
— Нет. Это то же самое. Ты выбираешь верить своей маме, а не мне.
Он встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна. На подоконнике стояли три горшка с геранью — их принесла его мать месяц назад. Я терпеть не могла герань, но промолчала тогда.
— Она просто хочет, чтобы я был защищён, — сказал Игорь. — Понимаешь? У меня нет ничего своего. Если что-то случится, я окажусь на улице.
— Если что-то случится, — повторила я. — Ты уже планируешь, что что-то случится.
Он повернулся.
— А ты можешь гарантировать, что нет?
Я посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила четыре года. Родила ребёнка. Делила постель, деньги, страхи, радости. И вдруг увидела чужого. Того, кто уже сомневается. Кто уже ищет пути отступления.
— Нет, — сказала я. — Не могу. Никто не может.
Мы закончили ремонт через месяц. Игорь работал молча, старательно, но между нами выросла стена — невидимая, но плотная. Я больше не спрашивала его мнения о деталях. Он не предлагал помощь, пока я сама не просила.
Его мать приехала на новоселье. Ходила по комнатам, трогала новые обои, открывала шкафы.
— Хорошо получилось, — сказала она мне на кухне, когда Игорь вынес мусор. — Теперь квартира дорого стоит. Сможешь продать выгодно.
Я не ответила. Просто налила ей чай.
Игорь подал на развод через два месяца. Сказал, что не может жить в постоянном напряжении. Что чувствует себя временным жильцом. Что его мать права — я никогда не считала это наше общее.
Может, она и правда была права. Я не знаю. Знаю только, что когда человек выбирает верить в твоё предательство, которого ещё не было, он сам его и создаёт.
Сейчас Лиза спит в своей новой комнате с нежно-голубыми обоями, которые мы с Игорем клеили вместе. На стене висит фотография — мы втроём на море, два года назад. Игорь улыбается, обнимает меня за плечи. Я не снимаю эту фотографию. Пусть висит. Пусть Лиза помнит, что когда-то мы были счастливы.
А герань я выбросила на следующий день после его отъезда.