первая часть
И ругать его за эту «командировку» тогда тоже не за что было.
В посёлке Берёзовый дома стояли далеко друг от друга, будто люди, привыкшие к разобщённости: никто никому не лез в душу, но каждый всё видел.
Постельное бельё Ирина распаковывала на бегу, раскладывая его по кроватям в детской. Где в этот момент делся её новый добровольный помощник Назар, она и не заметила. Самой Ирине достался широкий, на удивление удобный топчан. Ложась, она была уверена, что уснёт сразу, едва коснётся головой подушки, но память снова потянула за ниточку.
Артём заскучал по игре резко, почти на полуслове. Отведя глаза, как-то между делом сообщил:
— У меня командировка в Сочи намечается. Новый объект открывают в посёлке.
Ирина и представить не могла, что за «объект» там открывают. Зависимость, до того дремавшая, вдруг вырвалась наружу, потащив его обратно к зелёному сукну и азарту.
В той поездке он пробыл неделю и вернулся, словно на крыльях: принёс ворох подарков ей и детям, рассказал, что получил щедрую премию за успешно проделанную работу. Ире даже в голову не пришло, что за этой легендой скрывается крупный выигрыш в игорном заведении.
Но за первой «удачной» командировкой потянулась череда других. Из них Артём возвращался уже хмурый, мрачный, раздражительный. Она и тогда не додумалась, что Фортуна резко отвернулась от её мужа, а долги и проигрыши растут.
Гром грянул, когда выяснилось, что у Марии онкология. Немецкие врачи согласились оперировать, но выставили такую сумму, что Ире было нечем покрыть расходы. Артём сразу ушёл в глухую оборону:
— На работе тишина, клиентов нет. Где я тебе такие деньжищи возьму?
Болезнь вцепилась в Марию мёртвой хваткой, силы уходили буквально на глазах. Ирина разрывалась между матерью и домом, а потом решилась и пошла просить деньги взаймы у свёкров. Те не отказали.
Окрылённая, она бросилась домой делиться новостью с мужем. Его реакция показалась странной:
— Где ты только слова такие берёшь, моя крошка, моя девочка, моя богиня… Я сам сниму всю сумму в банке…
— Ты только у родителей счёт уточни, — продолжал он. — Какая же ты у меня умничка, моё золото, моя награда.
Как назло, именно тогда все четверо близнецов разом слегли с вирусной инфекцией: температура, кашель, море соплей и капризов. Ира уточнила у свёкров все реквизиты для перевода и отправила Артёма в банк. Он пропал на два дня.
Вернулся мрачный, как туча, и с порога бросил:
— Ирка, меня подставили. Теперь я должен серьёзным людям огромные деньги. Уеду из Москвы на время, даже тебе пока не скажу, куда. Всё зашло слишком далеко.
Спрятаться от тех, кого он называл «серьёзными», Артёму не удалось. Примерно через неделю в квартиру его родителей пришли люди из Следственного комитета. Ирину пригласили на опознание неизвестного мужчины, найденного в Москве‑реке. В морг она не шла — ползла на ватных ногах.
Холодный свет, неон под потолком, ряды металлических столов. На одном из них лежал Артём. Она узнала его мгновенно — сердце ухнуло в бездну. Карие глаза были закрыты; на шее — знакомая родинка, которую она так любила. «За что мне эта мука? Любимый, лучший, единственный, родной», — стонала душа. Слёз не было: внутри всё превратилось в неподъёмный ледяной камень.
Ирина почти машинально подписала все бумаги, сухо спросила, когда можно будет похоронить мужа. Ей ответили:
— Идут следственные действия. Сообщим, когда захоронение станет возможным.
День на этом не закончился. Сначала она позвонила родителям Артёма. Свёкор, погружённый в дипломатические дела за рубежом, вырваться не смог. Свекровь от горя едва говорила и прилетать отказалась:
— Я хочу запомнить своего мальчика живым. Ты уж сама позаботься о достойных проводах.
Чёрную череду ударов завершило резкое ухудшение состояния Марии. Просить у свёкров денег ещё раз Ира не решилась. Мать положили в больницу, её жизнь держалась на обезболивающих.
На кремации Артёма людей было много. Ирина узнавала лишь нескольких коллег мужа, а всего набралось не меньше сотни человек. Большинство лиц были для неё чужими. С организацией похорон помог близкий товарищ Артёма — скорее напарник по юридическим делам, чем просто друг.
И как ни крути, Артём был далеко не худшим специалистом в своей сфере. На похоронах звучало много торжественно-скорбных речей, а Ирина всё мысленно возвращалась к вопросу следователя:
— Были ли у него враги?
Она не знала, что ответить, но была почти уверена: смерть мужа так или иначе связана с его игорной зависимостью. О том, куда делась крупная сумма, присланная родителями, Ира даже не пыталась думать — будто в голове просто не было места для этого вопроса.
Мария после смерти зятя продержалась недолго. У Ирины, с четырьмя детьми на руках, не было ни средств, ни сил, чтобы везти мать в зарубежную клинику, да и врачи честно сказали, что время упущено. Умирать она забрала маму домой.
Мария очень изменилась: стала лёгкой, почти невесомой, как пушинка. Почти не ела, лишь иногда пару ложек бульона — опухоль уже разъела внутренние органы, каждое движение давалось с нечеловеческим трудом. Болезнь оказалась сильнее.
Ещё до самого конца матери Ирина вернулась жить к ней. Просторная квартира свёкров без Артёма ощущалась мёртвым склепом, каждую минуту напоминая о нём. Это стало невыносимо. После того как ушли сразу двое самых близких людей, Ира какое‑то время существовала словно в вакууме: механически занималась детьми и домом.
Выяснилось, что Артём действительно неплохо обеспечивал семью. Ирина так и не стала учительницей русского языка и литературы, о которой мечтала, — осталась домохозяйкой. Теперь же их «медвежья берлога», некогда родная и уютная, вызывала у неё только раздражение: стены давили, потолок казался низким, старые тюлевые занавески и цветастые шторы на кухне хотелось сорвать и растоптать.
В какой‑то момент она ясно поняла: если срочно не уехать отсюда подальше, жизнь так и останется серой и беспросветной. Квартира, хоть и на окраине, уже почти считалась районом, близким к центру Москвы, и стоила недёшево. Своих сбережений у Ирины не было, да и ждать богатого наследства было не от кого.
Решение всё продать и перебраться куда‑нибудь в радиусе трёхсот километров от столицы созрело очень быстро. Домик в посёлке Берёзовом риелтор, занимавшийся продажей её квартиры, нашёл почти мгновенно. Она даже смотреть его не поехала, отчего‑то сразу поверив фотографиям: речушка вполкилометра от дома, симпатичный лес, ровные ряды берёз по окраине — казалось, вот оно, нужное место.
Документы оформили в считанные дни, без проволочек. Ирина прикинула, что вырученных денег ей с детьми хватит на первое время, а там найдёт работу — учителем в школе или воспитателем в детском саду. Общение с собственными детьми давно подсказало ей простую истину: она по‑настоящему, от души любит малышей и с интересом общается с ребятами постарше. Если бы Артём был жив, она, не задумываясь, родила бы ещё одну пару близнецов.
Подумав о детях, Ирина невольно улыбнулась. Вспомнился эпизод с Ванечкой, который во дворе не проходил мимо ни одной живой души — от больших собак до мелких муравьёв, тянущих свою дорожку от люка к кустам. Попытки дворника разогнать муравьёв встречали яростное сопротивление мальчика: он мастерил из картона мостики, накрывая ими муравьиные тропы, чтобы никто их не раздавил, подбирал всех бездомных животных в округе и пытался пристроить по соседям.
А однажды довёл Ирину и Артёма до настоящей истерики от смеха. Зайдя в их комнату с серьёзным видом, Ваня произнёс:
— Папа, мама, вы только не ругайтесь, но у меня к вам большая просьба. Родите мне, пожалуйста, котёнка. С улицы животных приносить вы мне не разрешаете, а если вы его родите, он же будет мне братиком. И вы его тогда не выгоните?
Артём от такого «запроса» чуть с кровати не свалился, а Ирина, расчёсывая после купания кудри Глеба, уронила расчёску на пол.
На серьёзно поставленную задачу нужно давать соответствующий ответ. Переглянувшись с мужем, Ирина посоветовала Ванечке сходить к соседке по лестничной площадке, Алле Николаевне, у которой жил роскошный сибирский кот по имени Буся. Она уверила сына, что кот Буся может помочь в «деле рождения котёнка».
Алла Николаевна работала в травмпункте районной больницы и по совместительству лечила все детские раны во дворе. Дверь она открыла Ване сразу, выслушала его важную просьбу и долго с ним о чём‑то говорила. Домой мальчик вернулся с четырьмя маленькими шоколадками для братьев и сестёр и с ошеломляющей новостью:
— Буся не сможет мне родить котёнка, потому что он мужчина. Мы, мужчины, рожать не можем. А ещё ему сделали какое‑то хирургическое вмешательство в личную жизнь, и он теперь даже папой моему котёнку быть не может.
Высказав всё это, Ваня даже вспотел от напряжения, но больше с просьбой «родить котёнка» к родителям не обращался — дело показалось ему слишком сложным.
Ирина вспомнила и другую забавную историю — уже с девчонками. В тот год на детской площадке затеяли косметический ремонт. Деревянная горка вся была в занозах, а гладкий металлический настил рабочие ещё не успели поставить. Конечно, это никого не остановило. Марьяна с Верой стремглав скатились по шероховатому жёлобу. Вере повезло, а вот Марьяна тут же «поймала» огромную щепку прямо в мягкое место.
К Алле Николаевне отправилась целая делегация: рыдающая Марьяна, Ирина и напуганная Верочка в хвосте. Операция заняла пару минут: из пятой точки Марьяны вытащили занозу длиной не меньше трёх сантиметров. Тогда Верочка облегчённо выдохнула и глубокомысленно сказала:
— Мама, тётя Алла, теперь я знаю, как выглядит то самое шило.
Соседка‑травматолог и Ирина просто легли на пол от смеха — сил разговаривать не осталось.
«Да, хорошего в её жизни было немало, — подумала Ирина. — Просто последние два года выдались чудовищно тяжёлыми и трагическими. Теперь всё обязательно наладится».
Назар тем временем уже шёл к своему дому, а на душе у него скребли кошки. Побывав в компании сразу четверых бойких ребят, он вдруг ощутил острую, непривычную грусть.
Назар, рослый, плечистый, с суровой внешностью и тёплым, по‑детски светлым взглядом, ни за что бы вслух не признался, как самозабвенно любит детей. Но к сорока с лишним годам так и не стал отцом, и всё, что касалось детей, оставалось для него больной темой.
После 2004 года его жизнь разделилась на «до» и «после». Он оказался в Беслане почти случайно — вместе с товарищем Генкой, с которым учился в академии и проходил не одну операцию. Тогда их подразделение участвовало в освобождении заложников в школе, и с тех пор всё, что связано с детскими лицами и школьными дворами, отзывалось в нём тупой болью.
О службе «на передовой» борьбы за справедливость он мечтал с детства. Родители у него были люди лихие, байкеры до мозга костей. Мотоциклы в советское время доставали чудом. Отец, фанат тяжёлого рока, даже имя сыну придумал под влиянием любимой зарубежной музыки. Садился на свой железный конь, надевал шлем, сажал сзади подругу и мчался по стране, а бытовые мелочи считал пустяками.
После рождения Назара матери пришлось осесть в небольшом южном городке. Семья сняла домик у моря, а отец наведывался набегами: ветер странствий всегда брал верх над ответственностью. Но каждый приезд он посвящал сыну целиком.
Назар рос под шум прибоя и запах степных трав. Уже в детском саду мог постоять за себя и других: если кто-то обижал слабых, получал отпор. В шесть лет тренер по ушу, заметив его боевой характер и тягу защищать других, забрал мальчишку в секцию. На утренниках ему стабильно доставались роли богатырей и космонавтов, а в зале он быстро стал «своим» среди старших ребят.
Он увлёкся боевым ушу всерьёз: один за другим менял пояса, участвовал в соревнованиях и часто выигрывал, оттачивая мастерство. К пятнадцати годам Назар был полностью самостоятельным: умел готовить, держать дом в образцовом порядке, следить за собой. Родители, заглянув однажды «на огонёк», только диву давались: идеальная чистота, в дневнике — сплошные «хорошо» и «отлично», а в холодильнике — свежий суп и котлеты с кашей.
Не парень, а готовый «завидный жених» рос. Девчонки начали млеть от харизматичного, обаятельного Назара уже в средних классах. Внешность у него была такая, будто парня вырубили из камня крупным резцом: мощный, стальной торс, густые волосы, суровые стальные глаза. Для баланса природа добавила на щеках задорные ямочки, и образ стал почти неприлично притягательным.
Любой женщине в посёлке рядом с таким казалось бы спокойно, как за каменной стеной — и интуиция их не подводила. В шестнадцать Назар влюбился. Выбор, что называется, пал «не по чину»: его сердце заняла Настя — девушка из того же дома культуры, где располагалась их секция, только она занималась хореографией.
Хрупкая, будто фарфоровая, с «аристократическими» манерами: губы бантиком, голубые глаза, светлые локоны, перевязанные ленточкой в тон. Говорила она медленно, растягивая слова и делая паузы.
— Назар, ну что за майка на вас? Мужчине с вашей мускулатурой жёлтый цвет не пристало носить, — критиковала она, всё ещё обращаясь к нему на «вы».
На «ты» они перешли только через месяц. О поцелуях Назар даже не мечтал: кружил вокруг Насти кругами, дарил охапки полевых цветов, которые она благосклонно ставила в расписной кувшин на веранде, и молча страдал. Максимум — пара коротких поцелуев «как у пионеров» за два года ухаживаний. Всё свободное время девушка стремилась обратно к балетному станку.
Когда Насте исполнилось восемнадцать, он, не привлекая ни родителей, ни друзей, сам пошёл свататься. Она жила с чопорной мамой и бабушкой: обе в старомодных платьях и сарафанах, со странными причёсками и абсолютно без макияжа. Назар тогда лишь подумал: «Несовременная родня — не беда. Жить‑то мне не с ними, а с моей Настенькой».
продолжение