Она положила трубку и долго смотрела на экран телефона, будто там могло что-то измениться. Но нет — разговор закончился именно так, как закончился.
— Ну что? — спросил Виктор, не поднимая глаз от газеты.
— Сказали, не могут взять. У них однушка.
Он кивнул, будто она сообщила о погоде на завтра. Перевернул страницу. Хрустнула бумага — единственный звук в их трёхкомнатной квартире, где теперь жили они вдвоём. Раньше здесь росли дети. Раньше тут всегда кто-то шумел.
Лариса встала, подошла к окну. Внизу женщина с коляской пыталась въехать в подъезд, но дверь не поддавалась. Толкала раз, другой. Наконец кто-то вышел, придержал створку.
— Значит, так, — сказала Лариса негромко. — Завтра едем к Марине. Она обещала помочь найти пансионат.
Виктор наконец отложил газету.
— Какой пансионат? При чём тут Марина?
— При том, что её мать там живёт уже два года. Говорит, нормальное место. Чисто, персонал приличный.
— Погоди-погоди. — Он снял очки, потер переносицу. — Мы же не об этом договаривались.
— А о чём мы договаривались, Витя?
Он молчал. Лариса вернулась к столу, села напротив.
— Мы с тобой работали всю жизнь. Я — в больнице, ты — на заводе. Вырастили двоих. Помогли Андрею с квартирой, когда он женился. Дали задаток, помнишь? Сто двадцать тысяч. Наши сбережения.
— Ну и что теперь? Попрекать будешь?
— Не попрекать. Просто напоминаю. Потому что у меня спина уже не поднимает тяжести. А тебе врач сказал, что с сердцем шутки плохи.
Виктор встал, прошёлся по комнате. Остановился у книжного шкафа, провёл пальцем по корешкам — старая привычка, когда нервничал.
— Я поговорю с Андреем ещё раз.
— Не надо.
— Надо. Он просто не подумал. Сейчас у них ремонт, вот и...
— Витя, у них ремонт закончился три месяца назад. Я видела фотографии в соцсетях Кристины. Новая мебель, обои. Всё готово.
Он обернулся.
— Откуда ты знаешь?
— Я не слепая. И не глухая. Просто я, в отличие от тебя, не хочу обманывать себя.
Виктор сел обратно. Лицо осунулось, постарело разом. Лариса смотрела на него и вспоминала того паренька в мятой рубашке, который когда-то ждал её после смены у проходной. Приносил мороженое. Смешил глупыми шутками.
— Может, правда тесно, — сказал он тихо. — Однушка всё-таки.
— Сорок восемь квадратов. Кухня-гостиная, отдельная спальня. Я поинтересовалась планировкой. В их доме все квартиры одинаковые.
— Ты что, специально узнавала?
— Специально. Потому что хотела понимать, с чем мы имеем дело.
Она налила себе воды из графина. Выпила медленно, до дна. Поставила стакан так аккуратно, что не было ни звука.
— Знаешь, что Кристина сказала в конце разговора? «Виктор Павлович и Лариса Николаевна, вы же понимаете, у нас своя жизнь. Мы не можем подстраиваться под всех». Под всех, Витя. Мы для них — всех.
— Она не то имела в виду...
— Имела. Именно то. И ничего страшного, между прочим. Люди имеют право жить своей жизнью. Только тогда и мы имеем.
Виктор поднял голову.
— Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что мы продаём квартиру. Покупаем что-то поменьше, на окраине. А на остальное живём. Путешествуем, если доживём. Или просто на такси ездим в поликлинику, а не на трёх автобусах.
— А дети?
— Взрослые. У них своя жизнь. Ты же слышал.
Он встал, подошёл к ней. Положил руку на плечо — тяжело, устало.
— Лар, это неправильно. Это же наследство их.
— Наследство — это то, что останется. Если останется. А пока мы живы, это наши деньги. Наша квартира. Наша жизнь.
Виктор отошёл к окну. Стоял долго, спиной к ней. Плечи поникли. Лариса знала — он сейчас борется с чем-то внутри. С представлением о себе, о том, каким должен быть отец. С надеждой, что всё ещё может измениться.
— Ты позвонишь Марине? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нет. Не буду.
Он обернулся, удивлённо.
— Но ты же сама сказала...
— Я сказала, чтобы ты понял. Но я не хочу в пансионат, Витя. Я хочу жить дома. В своём доме. Пусть маленьком, пусть на окраине. Но своём.
Виктор кивнул. Медленно, будто соглашаясь не только с ней, но и с чем-то большим.
— Значит, продаём?
— Продаём.
Они помолчали. За окном зажглись фонари. Город наполнялся вечерними звуками — хлопали двери машин, кто-то смеялся, кто-то звал ребёнка домой.
— Андрей обидится, — сказал Виктор.
— Переживёт.
— А если не простит?
Лариса подошла к мужу, взяла его за руку.
— Тогда значит не простит. Но это будет его выбор. А у нас — свой.
Она подумала о том, как завтра позвонит риелтору. Как они будут смотреть квартиры — маленькие, уютные, где не будет лишних комнат для детей, которые не приедут. Где не будет большого стола, за которым никто не соберётся. Где будет только их жизнь, какая она есть. Без иллюзий и без ожиданий.
И странное дело — впервые за много месяцев ей стало легче.
Виктор сжал её руку в ответ. Не сказал ничего. Но это молчание было другим — не пустым, а понимающим. Будто что-то внутри него тоже сдвинулось, переставилось на новое место.
— Я чай поставлю, — сказала Лариса.
— Давай.
Она пошла на кухню. Достала их старые чашки — те самые, с синими цветами, что купили когда-то на распродаже. Включила чайник. И пока вода закипала, смотрела на свое отражение в тёмном стекле — уставшее лицо, седые волосы. Но глаза живые. Всё ещё живые.