Мама поставила чашку с чаем на стол так резко, что чай плеснул на скатерть. Я смотрела на это тёмное пятно и думала: вот так же пятном легла на нашу семью эта история с квартирой.
— Лена, я тебе уже объяснила, — мама провела ладонью по лбу. — Ситуация была другая.
— Своему ребёнку ты помогла обзавестись жильём, а нам с малышами не даёшь этого сделать? — сестра Катя стояла посреди кухни с красным лицом, сжимая в руке телефон. — Я правильно понимаю?
Я сидела у окна и смотрела на двор. Внизу на качелях раскачивалась девочка в розовой куртке — чужая девочка, не моя дочка. Моя Маша сейчас в садике, и я должна забрать её через час.
Мама помогла мне с первым взносом на ипотеку восемь лет назад. Тогда я была одна с грудной Машей, отец ребёнка исчез, едва узнав о беременности. Мама продала дачный участок под Клином — тот самый, куда мы с Катей ездили каждое лето, где варили варенье из смородины и загорали на старых шезлонгах. Она отдала мне семьсот тысяч. Остальное я выплачиваю до сих пор, по двадцать три тысячи каждый месяц. Ещё семь лет впереди.
— Катюш, — я повернулась к сестре. — Мама тогда продала дачу. У неё больше ничего нет.
— Есть эта квартира, — Катя ткнула пальцем в пол. — Двухкомнатная в центре. Можно взять под залог, получить кредит.
Мама медленно вытерла пятно от чая салфеткой. Движения у неё были усталые.
— Я не буду закладывать единственное жильё, — сказала она тихо. — Мне шестьдесят два года.
— А мне что делать? — голос Кати дрогнул. — Мы с Димой снимаем однушку за двадцать пять тысяч. У нас двое детей. Егору четыре, Софье два. Они спят с нами в одной комнате. Дима получает пятьдесят тысяч, я сижу с детьми. Как мне накопить на первый взнос? Десять лет копить?
Я знала эти цифры наизусть. Катя повторяла их каждый раз, когда приезжала к маме. Последние полгода она приезжала часто.
— Я могу дать вам триста тысяч, — сказала мама. — Это всё, что у меня есть на счету. Я откладывала на ремонт, но отдам вам.
— Триста тысяч? — Катя засмеялась, но смех вышел злой. — Лене ты дала семьсот, а мне предлагаешь триста?
— Лене я продала дачу. У меня больше нечего продавать.
— Ты можешь взять кредит под залог квартиры, — Катя шагнула к столу. — Миллион. Нам хватит на первоначальный взнос. Мы потом вернём.
Мама покачала головой.
— Если вы не вернёте, я останусь на улице.
— Мы вернём!
— Катя, у вас двое маленьких детей, — я встала. — Ты не работаешь. Дима получает пятьдесят. Как вы будете отдавать и кредит маме, и свою ипотеку?
Сестра посмотрела на меня так, будто я ударила её.
— Значит, ты тоже против?
— Я за то, чтобы мама не рисковала своей квартирой.
— Легко тебе говорить, — Катя схватила сумку со спинки стула. — У тебя уже есть жильё. А я должна растить детей в съёмной норе.
Она ушла, хлопнув дверью. Мама опустилась на стул и закрыла лицо руками.
— Я плохая мать, — сказала она сквозь пальцы.
— Нет.
— Я помогла одной дочери и не могу помочь другой.
Я обняла маму за плечи. Она пахла яблочным шампунем и старой печалью.
Через неделю Катя прислала мне сообщение: «Поговори с мамой. Пусть хоть полмиллиона возьмёт под залог. Я умоляю».
Я не ответила.
Ещё через три дня мама позвонила мне вечером. Голос у неё был странный — виноватый и испуганный одновременно.
— Лен, я съездила в банк. Узнала про кредит под залог.
У меня похолодело внутри.
— Мам...
— Мне одобрили восемьсот тысяч. Под десять процентов годовых. Если я возьму на пять лет, платёж будет семнадцать тысяч в месяц.
— У тебя пенсия двадцать одна тысяча.
— Я могу подрабатывать. Вязать на заказ, как раньше.
Я сидела на кухне и смотрела на Машу, которая рисовала фломастерами в альбоме. Она выводила кривой домик с красной крышей. Наш домик. Её домик.
— Мама, если Катя с Димой не смогут платить, ты потеряешь квартиру.
— Они смогут.
— Откуда ты знаешь?
Мама молчала. Потом сказала:
— Я не знаю. Но я не могу бросить свою дочь. У неё двое маленьких детей.
— У меня тоже была маленькая дочь, когда ты помогала мне.
— Поэтому я и помогаю теперь Кате. Чтобы было справедливо.
Я положила трубку и долго сидела, глядя на рисунок Маши. Справедливо. Какая тут справедливость, если мама рискует остаться без крыши над головой?
Но я промолчала. Потому что поняла: мама уже решила.
Она взяла кредит. Катя с Димой внесли первый взнос за однокомнатную квартиру на окраине. Въехали в декабре, перед Новым годом. Катя прислала фотографии: пустые комнаты, голые стены, радостные лица детей.
Первые полгода они платили. Потом Дима попал под сокращение. Два месяца искал работу, нашёл с зарплатой сорок тысяч. Их ипотека — двадцать восемь тысяч в месяц. Долг маме они перестали отдавать сразу.
Мама начала вязать шапки и шарфы на продажу. Сидела по вечерам со спицами, щурилась на петли. Я приезжала, видела синяки под глазами, и мне хотелось кричать. Но я молчала и привозила продукты.
В апреле Катя родила третьего ребёнка. Мальчика. Назвали Артёмом.
Мама поехала к ним помогать. Вернулась через неделю осунувшаяся, с кашлем. Я заставила её пойти к врачу — оказалось, воспаление лёгких.
— Мам, ты не можешь так, — я сидела у её кровати в больнице. — Ты загоняешь себя.
— Я справлюсь, — она улыбнулась бледно. — Главное, что у Кати теперь своё жильё.
Своё жильё, за которое расплачивается моя мать своим здоровьем и последними силами.
Сейчас прошёл год. Мама до сих пор платит кредит — уже одна, Катя не помогает. Говорит, что не может, третий ребёнок, Дима на той же работе. Мама кивает и вяжет свои шапки.
Я предложила помогать ей деньгами. Она отказалась: у тебя своя ипотека, свой ребёнок.
Вчера я приехала к ней с Машей. Мама пекла шарлотку, на столе лежал недовязанный шарф в синюю полоску. Из окна был виден двор, те самые качели, где качалась девочка в розовой куртке. Сейчас качели пустые, начинался вечер.
— Ты не жалеешь? — спросила я.
Мама посмотрела на меня, и я увидела в её глазах что-то, чего не хотела видеть. Усталость. Страх. И ещё — упрямую надежду, что всё как-нибудь обойдётся.
— Жалеть поздно, — сказала она просто. — Это моё решение.
Я обняла её, и мы стояли так посреди кухни, пока не запахло подгорающими яблоками.
Справедливость — странная штука. Мама хотела быть справедливой к обеим дочерям. Только справедливость к одной оказалась несправедливостью к самой себе. А я так и не знаю, правильно ли промолчала тогда или надо было кричать.