Я уронила телефон на стол так, что экран треснул по диагонали.
— Что случилось? — Максим оторвался от ноутбука.
— Твоя мать. Вот что случилось.
Он вздохнул — этим особенным вздохом, которым мужчины пытаются показать, что женские проблемы их утомляют сильнее, чем пробки на МКАД.
— Лена, ну что опять?
— Она написала Ирке. Моей подруге. Спросила, какое платье я собираюсь надеть на твой юбилей. Чтобы, цитирую, «не было неловкости, если мы придём в похожих нарядах».
Максим потёр переносицу. Жест усталый, заученный — так он делал всегда, когда нужно было выбирать между мной и матерью. Обычно выбирал молчание.
— Может, она просто хотела...
— Макс, — я наклонилась через стол, — твоя мать никогда ничего «просто» не хочет. Помнишь, как она «просто поинтересовалась» у моей начальницы, не тяжело ли мне работать после свадьбы? А потом весь офис две недели шептался, что я беременна.
Он отвёл взгляд к окну. За стеклом моросил ноябрьский дождь, размазывая огни по асфальту.
— Ей шестьдесят восемь. Она одинока. Папы нет уже пять лет.
— И это даёт ей право лезть в мою жизнь?
— Она не лезет. Она волнуется.
Я встала, налила воды из графина. Руки дрожали — от злости или от того, что понимала: сейчас скажу что-то, после чего пути назад не будет.
— Если твоя мать будет на юбилее, я никуда не пойду.
Тишина легла между нами, как толстое стекло. Максим смотрел на меня так, будто я предложила продать квартиру и уехать в секту.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Лен, это мой сорокалетний юбилей. Ресторан заказан. Пятьдесят человек приглашены. Коллеги, друзья...
— И твоя мама, которая за три года умудрилась превратить каждый семейный праздник в допрос с пристрастием.
Он закрыл ноутбук. Встал. Подошёл к окну и уставился в темноту, засунув руки в карманы джинсов.
— Она правда так невыносима?
Я могла бы сейчас перечислить всё. Как Галина Петровна на нашей свадьбе громко сказала тёте, что фата у меня «какая-то простенькая, не то что у Оксаны была». Оксана — это его бывшая, с которой он встречался в университете. Как она приносила нам борщ каждое воскресенье, хотя я просила не надо, и каждый раз находила повод заглянуть в холодильник, в шкафы, в ванную — «ой, а где у вас тряпочка, я сейчас протру». Как спросила в мой день рождения, не рано ли мне делать карьеру, вместо того чтобы «подумать о главном».
Но я сказала только:
— Она не отпускает тебя. А я не могу жить втроём.
Максим обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — обида? страх? — но он быстро спрятал это за привычной маской спокойствия.
— Мама пережила инфаркт в прошлом году.
— Знаю.
— Она боится остаться одна.
— Макс, она не останется одна. У неё есть сестра, есть подруги, есть ты. Но не на моём юбилее. Не в моей жизни каждый божий день.
Он сел на подоконник. Дождь барабанил в стекло всё сильнее.
— А если я не смогу ей отказать?
Вот оно. Главный вопрос, который мы обходили три года. Я налила воды ещё раз, хотя не хотела пить. Просто чтобы руки были заняты.
— Тогда я правда не приду.
— И что, по-твоему, я скажу людям? «Извините, моя жена объявила бойкот»?
— Скажи правду. Что твоя мама важнее.
Он вскочил, резко, будто его ударило током.
— Это нечестно!
— Нечестно? — Я поставила стакан так сильно, что вода выплеснулась на столешницу. — Нечестно, когда она обзванивает твоих родственников и рассказывает, что я «морю тебя голодом», потому что готовлю не каждый день? Нечестно, когда она приходит без звонка и застаёт меня в старой футболке, а потом неделю намекает, что ты «заслуживаешь жену поухоженнее»?
— Она так не говорила.
— Говорила. Я слышала. Ты был в душе.
Он сел обратно, провёл ладонями по лицу.
— Господи, Лен. Что ты хочешь? Чтобы я запретил ей приходить?
— Хочу, чтобы ты выбрал. Один раз. Честно.
Мы просидели в тишине минут десять. Дождь стих, превратился в морось. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то громко смеялся.
— Я поговорю с ней, — сказал он наконец. — Объясню, что на юбилее ты хочешь быть... ну, в центре внимания. Что тебе важно.
— Не надо.
— Что?
— Не надо объяснять, что мне «важно». Скажи, что тебе важно. Что тебе важна наша семья. Что ты хочешь, чтобы в этот день всё было... нормально.
Он кивнул. Медленно, неуверенно.
— Хорошо.
Я не поверила. Не до конца. Но кивнула в ответ.
Он позвонил Галине Петровне на следующий день. Я не подслушивала специально — просто была дома, а он говорил в коридоре, думая, что я не слышу. Голос у него был виноватый, почти детский. «Мам, ну пойми... Лена очень переживает... Давай ты придёшь попозже, ну хотя бы к десерту...»
Я закрыла дверь в спальню и легла на кровать. За окном снова накрапывал дождь.
Юбилей прошёл без Галины Петровны. Она позвонила утром, сказала, что простыла, голос у неё был ледяной. Максим выглядел облегчённым и виноватым одновременно — весь вечер проверял телефон, будто ждал, что она передумает и приедет.
Гости были весёлые, еда вкусная, официанты расторопные. Я танцевала, смеялась, обнимала подруг. Максим чокался с коллегами и говорил тосты. Всё было правильно.
Но когда мы вернулись домой за полночь и он молча разделся, лёг, отвернулся к стене, — я поняла, что это не победа.
Это просто день, когда я оказалась сильнее его матери. А он — слабее нас обеих.