Я смотрела, как Денис ест этот салат, и не могла поверить своим глазам. Он старательно накручивал на вилку размякшие огурцы, жевал, кивал Галине Петровне — мол, вкусно, мама, спасибо. А я видела, как он утром дома отодвинул тарелку с моим оливье: «Что-то майонез какой-то не такой». Не такой. Я специально в «Азбуку вкуса» ездила за провансалем, который он любит.
— Денечка, ещё добавки? — Свекровь уже тянулась к салатнику.
— Мам, я наелся, честно.
Он улыбался ей так, как мне не улыбался уже месяцев восемь. Может, больше. Галина Петровна довольно кивнула и принялась накладывать ему ещё одну порцию — щедрую, с горкой.
Я знала, что этот салат простоял в холодильнике три дня. Знала, потому что видела его ещё в прошлый наш приезд, в той же хрустальной салатнице с отколотым краем. Тогда Галина Петровна сказала: «Это на завтра оставила, для Дениски». Завтра растянулось на семьдесят два часа.
— Лен, а ты что не ешь? — спросила свекровь, и в её голосе прозвучало что-то похожее на вызов.
— Спасибо, я не очень голодная.
— Вот как. — Она перевела взгляд на сына. — А Денис у нас не привередливый, правда?
Он промолчал. Просто продолжил жевать, глядя в тарелку.
Дома он мог устроить разбор полётов из-за пересоленного супа. Мог демонстративно заказать пиццу, если котлеты показались ему суховатыми. Я привыкла. Научилась не обижаться, просто запоминать его предпочтения, подстраиваться. Думала, это нормально — стараться для мужа.
Но здесь, в этой квартире с выцветшими обоями и запахом нафталина, он превращался в другого человека. Покладистого. Благодарного. Готового есть что угодно, лишь бы мама была довольна.
— Денис, — сказала я в машине, когда мы ехали домой, — тот салат был несвежий.
— Ну что ты. Нормальный был.
— Там огурцы раскисли. И пахло странно.
Он пожал плечами, не отрывая взгляд от дороги:
— Мама старалась. Она для меня готовила.
— Я тоже для тебя готовлю. Каждый день.
— Это другое.
Я не стала спрашивать, чем именно другое. Боялась услышать ответ.
На следующий день я встала пораньше, сделала сырники — те самые, по рецепту из его любимого кафе, которые он когда-то называл идеальными. Выложила на тарелку, посыпала сахарной пудрой, поставила рядом сметану в керамической пиале.
Денис вышел на кухню, взглянул на стол и поморщился:
— Слушай, я не хочу сырники. Сделай лучше яичницу.
— Но я уже приготовила.
— Ну и что? Я же говорю — не хочу.
Он сел, достал телефон, уткнулся в экран. Я стояла у плиты и смотрела на сырники, которые остывали на тарелке. Хотелось спросить: почему у твоей матери ты ешь трёхдневный салат и улыбаешься, а дома не можешь даже попробовать то, что я для тебя сделала? Но я молчала.
Вечером он сказал, что в субботу поедем к Галине Петровне снова. У неё день рождения подруги, она позвала нас на чай.
— Может, на этот раз я останусь дома? — осторожно предложила я. — У меня дел много.
— То есть как это? — Он отложил ноутбук. — Маме будет неприятно.
— Денис, мы были у неё три дня назад.
— И что? Она моя мать. Ей важно, чтобы мы приезжали.
— А мне важно, чтобы ты ел то, что я готовлю, и не воротил нос.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то непристойное.
— При чём тут это вообще?
— При том, что у твоей матери ты готов прокисший салат есть и благодарить, а дома ещё и свои условия диктуешь.
Повисла тишина. Я ждала, что он начнёт оправдываться или хотя бы попытается объяснить. Но Денис просто взял ноутбук и вышел из комнаты.
В субботу мы поехали к Галине Петровне вдвоём. Я надела серую кофту, не стала краситься. Зачем стараться, если всё равно буду невидимой?
Подруга свекрови оказалась шумной женщиной в малиновом кардигане. Она причитала над Денисом, гладила его по щеке, называла «мальчиком». Ему было тридцать четыре.
— Галочка, ты молодец, что так сына воспитала, — говорила она. — Вот мой Игорёк совсем от рук отбился, женился — и будто я ему чужая стала.
Галина Петровна вздохнула:
— Да, мы с Денисом всегда были близки. Он меня никогда не бросит.
Я сидела за столом, пила остывший чай и думала: а где в этой картине место для меня? Я не мать, не подруга матери, не «мальчик», которого надо гладить по щеке. Я просто женщина, которая готовит дома завтраки и получает в ответ недовольное «не хочу».
Когда мы вернулись, я не стала накрывать на стол. Села на диван, включила сериал.
— Ужинать будем? — спросил Денис из коридора.
— Не знаю. А ты будешь?
— Лена, ты чего?
— Ничего. Просто устала.
Он прошёл на кухню, погремел кастрюлями, через десять минут вышел с бутербродом. Сел рядом, жевал молча. Потом сказал:
— Ты на маму обиделась, да?
— Не на маму. На тебя.
— Я что сделал?
Я посмотрела на него — на этого человека, с которым прожила пять лет, родила ребёнка, делила быт и постель. И вдруг поняла, что он правда не понимает.
— Ты там другой, — сказала я. — У неё. Ты добрый, благодарный, терпеливый. А со мной ты просто требуешь.
— Это же разные вещи.
— Почему?
Он пожевал губами, подбирая слова:
— Потому что она мама. Она меня вырастила. А ты... ну ты жена.
— И что это значит?
— То, что с тобой я могу быть собой.
Я выключила телевизор. Встала, прошла в спальню, закрыла дверь. Легла, уткнулась лицом в подушку. Не плакала — просто лежала и думала.
Может, он прав. Может, с женой действительно можно не стараться, не благодарить, не есть то, что не хочется. Может, близость и правда означает, что тебе не нужно играть роль хорошего человека.
Но тогда получается, что его мать для него важнее. Потому что перед ней он готов играть. Для неё он находит силы улыбаться, глотать несвежую еду, быть благодарным.
А для меня — нет.
Утром я встала, сделала себе кофе. Денис вышел на кухню, посмотрел на стол — пустой, только моя чашка.
— Завтрак? — спросил он неуверенно.
— Сделай сам. Я устала угадывать, чего ты хочешь.
Он открыл рот, закрыл. Потом кивнул и полез в холодильник.
Я не знаю, что будет дальше. Может, он поймёт. Может, нет. Может, мы так и будем жить — он будет ездить к матери и там превращаться в благодарного сына, а дома оставаться капризным мужем.
Но я больше не буду стараться доказать, что достойна хотя бы той благодарности, которую он дарит трёхдневному салату в хрустальной салатнице.