Я подняла трубку на третьем гудке, хотя знала — это Лена, жена моего Артёма.
— Алла Викторовна, мне нужно серьёзно с вами поговорить.
Голос был тот ещё — натянутый, как струна перед разрывом. Я машинально отодвинула от себя чашку с остывшим чаем и приготовилась слушать. За пять лет, что они в браке, Лена звонила мне по пальцам пересчитать. Обычно всё через Артёма.
— Я вас слушаю.
— Вы же понимаете, что мы очень благодарны, что вы сидели с Машей, — начала она, и я сразу поняла: сейчас будет «но». Такое «но», после которого всё предыдущее можно выбросить. — Но я не ожидала, что три вечера с внучкой — это повод для... претензий.
Я молчала. Честно говоря, не понимала, о чём речь.
— Артём сказал, что вы обиделись, — продолжила Лена. — Что мы, цитирую, «используем вас как бесплатную няню и даже спасибо не говорим».
Сердце ёкнуло. Я действительно говорила Артёму что-то в этом роде. Но говорила вечером, когда он заехал забрать Машу в третий раз за неделю, опоздав на полтора часа. Я устала. Маше три года, она не сидит на месте, а у меня спина болит, если долго на полу с ней играть. И да, я сказала: «Сынок, я рада помочь, но хотя бы предупреждай заранее, а не за час. И хоть раз скажи спасибо — не для меня, для себя».
Видимо, он передал это Лене. По-своему.
— Лена, я не претендую ни на что, — начала я осторожно. — Просто попросила предупреждать заранее.
— Алла Викторовна, — голос стал жёстче, — мы оба работаем. У нас нет возможности планировать каждый день по часам. Детский сад закрывается в шесть, а я иногда задерживаюсь. Думала, бабушка рада провести время с внучкой.
Я сжала губы. «Бабушка рада» — как будто я обязана быть рада по умолчанию, в любое время, в любом состоянии.
— Я рада, — сказала я ровно. — Но у меня тоже есть дела. Я не всегда дома.
— Какие дела? — в её голосе прозвучало что-то похожее на удивление. Искреннее. — Вы же на пенсии.
Вот тут я почувствовала, как что-то внутри сжалось в комок. «Вы же на пенсии» — как диагноз. Как приговор. Как будто после шестидесяти жизнь заканчивается, и ты просто сидишь у окна, ждёшь, когда тебя позовут быть полезной.
— У меня кружок по вязанию по вторникам, — сказала я, и голос прозвучал глупо даже для меня самой. — И я хожу в бассейн. Врач посоветовал, для спины.
— Ну, это же не работа, — отмахнулась Лена. — Можно перенести.
Я молчала. В трубке тоже тишина — напряжённая, колючая.
— Алла Викторовна, я просто не понимаю, — голос Лены стал мягче, почти растерянным. — Моя мама в вашем возрасте вообще к нам переехала, чтобы помогать с детьми. Это же внучка. Ваша кровь.
Моя кровь. Маша действительно моя кровь — с Артёмкиными глазами и моим упрямым подбородком. Я люблю её. Но любовь — это не обязанность быть на подхвате двадцать четыре на семь.
— Лена, я не отказываюсь помогать, — сказала я медленно, подбирая слова. — Но хочу, чтобы вы спрашивали, а не ставили перед фактом. «Алла Викторовна, вы сможете посидеть с Машей в среду?» — вот и всё, что нужно.
— То есть я теперь должна у вас разрешения спрашивать, чтобы вы провели время с собственной внучкой?
Я закрыла глаза. Разговор шёл по кругу, и я чувствовала — дальше будет только хуже.
— Мне нужно идти, — сказала я. — Давайте поговорим как-нибудь позже, спокойно.
— Хорошо, — Лена говорила уже холодно. — Только имейте в виду: если вы не хотите помогать, мы наймём няню. И тогда не обижайтесь, что Маша вас забудет.
Она положила трубку.
Я сидела на кухне, глядя на телефон. «Маша вас забудет» — это был удар ниже пояса, и Лена знала это.
Вечером приехал Артём. Один. Сел напротив, и я увидела — он измучен. Синяки под глазами, плечи ссутулены.
— Мам, ну что ты в самом деле? — начал он без предисловий. — Три раза посидела с ребёнком, и сразу претензии.
— Я не предъявляла претензий, — возразила я. — Я попросила предупреждать заранее.
— Ты сказала, что мы тебя используем!
— Я сказала, что хочу, чтобы меня спрашивали. Это разные вещи.
Он провёл рукой по лицу. Жест уставший, почти обречённый.
— Мам, у нас просто нет выхода. Лена работает с утра до вечера, я тоже. Денег на няню нет, детский сад не покрывает всё время. Ты же понимаешь.
Я понимала. Но понимала и другое: они построили свою жизнь так, что моя помощь в ней заложена по умолчанию. Не как подарок, а как данность.
— Сынок, — сказала я тихо, — я не отказываюсь. Но я не могу быть всегда доступна. У меня тоже есть жизнь.
— Какая жизнь, мам? — он не повысил голос, но в интонации прозвучало что-то обидное. — Вязание? Ты же сама всегда говорила, что семья — главное.
Я посмотрела на него — на своего сына, которого родила, вырастила, выучила. Который сейчас сидит напротив и искренне не понимает, почему я не хочу бросить всё и мчаться к ним по первому зову.
— Семья — главное, — согласилась я. — Но семья — это не только служение. Это ещё и уважение.
Он вздохнул, встал.
— Ладно, мам. Мы наймём кого-нибудь. Не хочешь помогать — не надо.
И ушёл.
Две недели мы не разговаривали. Я не звонила — ждала, что позвонит он. Он, видимо, ждал того же. Лена выкладывала фотографии Маши в соцсети — я смотрела, сердце сжималось, но первой шаг сделать не могла. Не хотела. Это было бы признанием, что я не права.
А я не была не права.
На пятнадцатый день позвонил Артём.
— Мам, можешь подъехать?
Голос был странный — тихий, глухой.
Я приехала через двадцать минут. Открыл он сам — Лены не было, Маша спала.
— Лена на дежурстве, до утра, — сказал он. — А у меня завтра презентация, нужно доделать. Я знаю, ты обиделась, но... мне правда некого попросить.
Я посмотрела на него — на усталость, на растерянность в глазах. На то, как он стоит в дверях собственной квартиры и не знает, пустят его или нет.
— Иди работай, — сказала я. — Я посижу.
Он выдохнул — благодарно, облегчённо.
Ночью, когда Маша проснулась и заплакала, я взяла её на руки, прижала к себе. Она уткнулась мне в плечо, всхлипывая, и я гладила её по спине, напевая ту же песенку, что пела когда-то Артёму.
Утром, когда Лена вернулась, мы выпили кофе на кухне. Молча. Потом она сказала:
— Спасибо, что приехали.
Я кивнула.
Мы не обсуждали тот разговор. Не извинялись. Но теперь, когда Артём звонит, он спрашивает: «Мам, ты сможешь в четверг?» А я отвечаю — иногда «да», иногда «нет, у меня бассейн». И это нормально.
Маша меня не забыла. Она по-прежнему бежит ко мне с распростёртыми объятиями, когда я прихожу. А я по-прежнему её люблю — всем сердцем, всей душой.
Но теперь я знаю: любовь не обязана быть жертвой. Даже бабушкина.