Начало рассказа. Февраль 1982 года
Ночью разбудил стук в дверь.
Варвара вскочила первая, накинула халат, побежала открывать. На пороге стоял дядька Петя, весь занесённый снегом, с шапкой, съехавшей набок.
— Варвара, беда, — выдохнул он. — Любка твоя рожает. Скорую вызвали, а они сказали — дороги замело, не пробиться. Надо в район везти, пока не поздно. Я трактор завёл, но одной ей там плохо будет. Ты с ней поедешь?
— Господи, — Варвара заметалась. — А Марфушка? А хозяйство?
— Я тут, — Нюрка уже стояла в дверях, закутанная в бабушкину шаль. — С Марфушкой посижу. Вы езжайте.
Любка вышла из комнаты — и Варвара едва узнала сестру. Лицо серое, под глазами чёрные круги, губы искусаны в кровь. Она держалась за стену, потому что ноги не держали.
— Варь, я боюсь, — прошептала Любка. Голос у неё был чужой, хриплый. — Вдруг я умру? Вдруг с ней что-то случится? Вдруг это наказание мне за то, что дура была, что поверила, что любовь свою на помойку выкинула?
— Типун тебе на язык! — Варвара схватила её за руку, сжала до боли. — Никто не умрёт. Ни ты, ни она. Поняла? Бабушка нас бережёт. Черёмуха не даст пропасть.
— Бабушки нет, — Любка покачала головой, и по щеке у неё покатилась слеза. — Нет бабушки. И никого нет. Только я и эта боль. Варь, мне так страшно... Я одна... Совсем одна...
— Ты не одна, дура, — Варвара обняла её, прижала к себе. — Я с тобой. Нюрка дома ждёт. Дом наш ждёт. Черёмуха ждёт. Ты не одна. Слышишь?
Любка уткнулась лицом ей в плечо и заплакала. Коротко, судорожно, как ребёнок. А потом отстранилась, вытерла слёзы рукавом халата.
— Поехали, — сказала она. — Надо ехать.
Они ехали в район два часа. Трактор трясло на ухабах, Любка сидела в кабине, вцепившись в сиденье побелевшими пальцами, и молчала. Только губы шевелились. Варвара прислушалась — сестра шептала:
— Господи, если ты есть, сохрани её. Я всё отдам, только пусть она живёт. Я не для себя, я для неё. Я плохая, я дура, я жизнь свою сломала, но она ни в чём не виновата. Сохрани её, пожалуйста.
— Люб, — Варвара взяла её за руку. — Не надо. Бог услышит. Он добрый.
— Откуда ты знаешь? — Любка посмотрела на неё мутными глазами. — Где он был, когда Андрей меня бросил? Где он был, когда я ночами ревела в подушку? Где он был, когда я хотела в окно выброситься с четвёртого этажа?
Варвара похолодела.
— Ты что... хотела?
— Хотела, — Любка отвернулась к окну. — Думала, раз так всё, зачем жить? Варь, это такое... пустота внутри. Словно вырезали всё живое и оставили одну оболочку. Идёшь по улице, а люди смотрят, а тебе всё равно. Ешь — вкуса не чувствуешь. Спишь — просыпаешься и не понимаешь, зачем проснулась. Только она, — Любка положила руку на живот, — только она меня и держала. Я думала: если я уйду, она со мной уйдёт. А она живая. Она толкается, она хочет жить. И я не могу её убить.
Варвара молчала, только сильнее сжимала сестрину руку.
— Ничего, — сказала она наконец. — Всё пройдёт. И это пройдёт. Бабушка так говорила. Всё пройдёт, и это тоже.
— Пройдёт, — эхом отозвалась Любка. — А пока не прошло... Пока сил нет. Совсем нет.
Они въехали в город. Впереди замаячили огни больницы.
В роддоме их встретила усталая медсестра, злая со сна. Увидела Любку, скривилась:
— Рожаем? А где муж? Почему одна?
— Нет мужа, — отрезала Варвара. — Вы тут принимать будете или вопросы задавать?
Медсестра поджала губы, но спорить не стала. Любку увели в родильную. Варвара осталась в коридоре.
Она сидела на жёстком деревянном стуле, сжимая в руках узелок с вещами, и слушала. Сначала было тихо. Потом раздался крик — протяжный, страшный, такой, что сердце оборвалось. Потом ещё. И ещё. Крики становились всё громче, и Варвара поняла — это Любка кричит. Её сестра. Которая никогда не жаловалась. Которая терпела всё молча.
Варвара вскочила, подбежала к двери, но та была закрыта. Она прижалась лбом к холодной краске и зашептала:
— Бабушка, помоги ей. Бабушка, ты там видишь. Помоги, родная. Не дай ей пропасть.
Крики стихали, потом снова нарастали. Варвара считала минуты. Десять. Двадцать. Полчаса.
Час.
Дверь открылась, вышла та самая медсестра, усталая, но уже не злая. Даже улыбнулась.
— Девочка, — сказала она. — Три двести, пятьдесят два сантиметра. Здоровая, крикливая. Мать тоже молодец, выдержала. Сейчас приведут в порядок — увидите.
Варвара закрыла лицо руками и заплакала. От облегчения. От радости. От всего, что накопилось за этот бесконечный день.
Когда Любку вывезли на каталке, она была белая, как простыня, но глаза у неё были живые. Живые и счастливые.
— Варь, — прошептала она. — Я видела её. Она красивая. Совсем маленькая, а красивая.
— Глупая, — Варвара поцеловала её в лоб. — Все новорождённые красные и сморщенные. Тебе показалось.
— Не показалось, — Любка улыбнулась. Впервые за долгие месяцы. — Она красивая. Потому что моя.
Через неделю Любку с дочкой выписали.
Варвара приехала за ними на попутке — грузовой машине, которая везла в Глухой Лог какие-то запчасти. Шофёр, молодой парень, помог залезть в кабину, поглядывал на Любку с любопытством.
— Чья ж такая красавица? — спросил он про малышку.
— Моя, — коротко ответила Любка.
Парень понял, что расспрашивать не стоит, и всю дорогу молчал.
Дома ждали. Нюрка выбежала на крыльцо, кутаясь в бабушкину шаль, глаза у неё были красные — то ли от ветра, то ли от слёз.
— Покажите, — выдохнула она. — Ну покажите же!
Варвара распеленала малышку. Нюрка смотрела на неё долго, внимательно, потом вдруг перекрестилась и заплакала.
— На бабушку похожа, — сказала она. — Вылитая бабушка. Те же глаза.
Любка вошла в дом, положила дочку на бабушкину кровать, и вдруг ноги у неё подкосились. Она села прямо на пол и разрыдалась. Громко, навзрыд, не стесняясь.
— Люб, ты чего? — Варвара кинулась к ней. — Что случилось?
— Не знаю, — сквозь слёзы выговаривала Любка. — Сама не знаю. Плачу и всё. И страшно, и радостно, и больно, и пусто, и полно — всё сразу. Варь, я с ума сойду.
— Не сойдёшь, — Варвара села рядом, обняла её. — Это пройдёт. Гормоны. Бабушка рассказывала, после родов такое бывает. Всё пройдёт.
— А если не пройдёт? Если я всегда теперь такая буду? Если не смогу её любить? Если сломаюсь?
— Сможешь. Посмотри на неё.
Любка подняла голову. Малышка лежала на кровати, смешно морщила носик и таращилась на мир своими серыми глазами. Такая крошечная, такая беззащитная, такая родная.
— Здравствуй, дочка, — прошептала Любка. — Прости меня. Я дура. Я тебя люблю. Очень люблю. Я всё для тебя сделаю. Всё.
Нюрка присела рядом, погладила сестру по голове.
— Как назовёшь?
Любка посмотрела на неё. На Нюрку, на свою странную сестру, которая всегда была рядом, которая никогда не предаст, которая как бабушка — всё понимает без слов.
— Аней назову, — сказала она. — В честь тебя. Пусть будет Анна.
Нюрка всплеснула руками.
— Ты чего? Зачем? Я не достойна.
— Достойна, — Любка взяла её за руку. — Ты нас всех держишь. Ты как бабушка стала. Пусть у неё будет твоё имя и твоё доброе сердце.
Нюрка смахнула слезу, протянула палец к малышке. Та сразу схватила его крошечной ручкой и затихла.
— Здравствуй, Аннушка, — прошептала Нюрка. — Живи долго и счастливо. Бабушка тебя беречь будет.
За окном мела метель, но в доме было тепло и тихо. Черёмуха стояла голая, чёрная, но живая — ждала весны, ждала тепла, ждала, когда можно будет снова зацвести в честь новой жизни.
Март 1982 года
Первые недели были самыми тяжёлыми.
Любка вставала по ночам кормить, и в эти бесконечные часы, когда весь дом спал, а она сидела с Аней на руках, к ней приходили мысли. Плохие мысли, липкие, как паутина.
Она смотрела на дочку и думала: «Зачем я её родила? Кому она нужна? Отца нет, денег нет, жилья своего нет. Что я ей дам, кроме позора?»
Потом пугалась этих мыслей, начинала молиться, хотя в бога не верила. Гладила Аню по головке, целовала в лобик и шептала: «Прости меня, доченька. Я плохая мать. Я не хотела. Я люблю тебя. Правда люблю».
Иногда, среди ночи, она чувствовала такую пустоту внутри, что хотелось выть. Ту самую пустоту, о которой говорила Варваре в машине. Словно вырезали всё живое — любовь, надежду, веру в счастье — и оставили одну оболочку. И эта оболочка ходит, ест, спит, кормит ребёнка, а внутри ничего нет.
Она злилась. Злилась на Андрея, на себя, на весь мир. Злилась так, что зубы сводило. Представляла, как встретит его где-нибудь, как плюнет в лицо, как скажет всё, что о нём думает. А потом понимала, что никогда не встретит, и от этого злость становилась ещё горше.
Иногда ей казалось, что она сходит с ума.
Она плакала ночами, зажимая рот подушкой, чтобы никто не слышал. Днём улыбалась, делала вид, что всё хорошо. А внутри копилась усталость, отчаяние, страх.
Варвара видела. Конечно, видела.
— Люб, ты как? — спрашивала она каждый день.
— Нормально, — отвечала Любка.
— Не ври мне. Я же вижу. Глаза у тебя пустые.
— А что ты хочешь? — Любка не выдержала однажды. — Чтобы я прыгала от счастья? Я одна. Понимаешь? Совсем одна. Ни мужа, ни денег, ни будущего. Только эта кроха, которую я кормлю грудью, и чувство вины, что я не смогу ей дать ничего хорошего.
— Ты не одна, — Варвара обняла её. — Мы с тобой. И Нюрка. И Серёжа. Мы семья.
— Семья — это когда муж и жена, — Любка покачала головой. — А я... я обуза. Приживалка с ребёнком.
— Не смей так говорить, — Варвара разозлилась. — Ты сестра. Ты своя. И Аня своя. И не смей больше никогда такого говорить. Поняла?
Любка посмотрела на неё и вдруг снова расплакалась.
— Прости, Варь. Я не хотела. Я просто устала. Так устала, сил нет.
— Отдохнёшь, — Варвара погладила её по голове. — Всё наладится. Вот увидишь.
Нюрка помогала молча. Она приходила, забирала Аню, давала Любке поспать. Готовила еду, поила травяными настоями, делала массаж, чтобы молоко не застаивалось. И никогда не задавала вопросов. Только иногда садилась рядом, брала сестру за руку и сидела так, молча, пока Любка не засыпала.
Однажды ночью, когда Любка опять не спала, Нюрка подошла и села на край кровати.
— Расскажи, — попросила она.
— Что рассказать?
— Всё. Про него. Про боль. Про то, что внутри. Легче станет.
Любка молчала долго. А потом заговорила. Про то, как они встретились. Про его обещания. Про письма. Про ту, другую. Про ребёнка, которого ждал от неё. Про свою глупость, доверчивость, слепоту.
— Я думала, он — судьба, — шептала Любка. — Думала, это навсегда. А он... он даже не попрощался. Просто письмо написал. И всё.
— Скотина, — тихо сказала Нюрка.
— Нет, — Любка покачала головой. — Не скотина. Просто человек. Слабый. Я его не виню. Себя виню. За то, что поверила.
Нюрка взяла её руку, сжала.
— Ты сильная, Люба. Ты справишься.
— Я устала быть сильной, — прошептала Любка. — Я хочу, чтобы кто-то был сильным за меня.
— Мы будем, — пообещала Нюрка. — Мы с Варварой. Мы тебя вытащим.
И Любка впервые за долгое время уснула спокойно. Без кошмаров. Без слёз.
В конце марта пришло письмо. Любка узнала почерк — Верка писала, её рыжая подружка из общежития.
«Любка, привет! Ты как там? Мы тут с ума сходим. Нина твоя ругается, Танька плачет. В общаге без тебя пусто. Я узнавала насчёт твоего... ну, этого гада. Его перевели куда-то на Дальний Восток. Та, другая, говорят, не поехала с ним. Осталась здесь. Так что, считай, он и её бросил. Так ему и надо.
А ещё я узнавала в училище. Говорят, можно восстановиться, если справку привезёшь, что по уважительной причине взяла академ. Ты думай, Любка. Голос у тебя — зря пропадает. А мы поможем, чем сможем. Целую, Верка».
Любка перечитала письмо три раза. Голос... Сцена... Неужели это всё ещё может быть? Она думала, что та жизнь кончилась навсегда, захлопнулась, как дверь. А тут — открывается снова.
Она вышла на крыльцо, села на ступеньку. Вечерело, черёмуха стояла ещё голая, но почки уже набухли, готовые вот-вот лопнуть.
— Что делать, бабушка? — прошептала она. — Не знаю я. Страшно. Вдруг не получится? Вдруг голос пропал? Вдруг я уже не та?
Ветка качнулась, будто ответила.
Из дома вышла Нюрка, села рядом.
— Чего задумалась?
— Верка пишет. В училище спрашивала. Говорят, можно восстановиться.
— А ты хочешь?
Любка помолчала.
— Хочу, — сказала она наконец. — Очень хочу. И боюсь. До дрожи боюсь.
— Чего?
— Всего. Что не справлюсь. Что Аня без меня... что деньги нужны... что голос уже не тот. Что я уже не та. Что та Любка, которая уезжала отсюда с мечтами, умерла. А эта, новая, — пустая.
— Не пустая, — Нюрка взяла её за руку. — Ты просто не видишь себя со стороны. А я вижу. Ты сильнее стала. Глубже. Голос твой теперь не просто петь будет — он плакать будет, и люди это услышат.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, — Нюрка улыбнулась. — Черёмуха сказала.
Любка посмотрела на дерево, на тёмные ветки, на набухшие почки. И вдруг почувствовала что-то... тепло, что ли. Как будто бабушка рядом стоит и гладит по голове.
— Поеду, — сказала она. — Попробую. А там будь что будет.
Май 1982 года
Черёмуха зацвела неожиданно, в одну ночь.
Утром Любка вышла на крыльцо и замерла. Всё дерево стояло белое, усыпанное гроздьями, и запах стоял такой, что кружилась голова. Пчёлы гудели, ветер шевелил ветви, и белые лепестки падали на землю, на крыльцо, на маленькую Аню, которую Любка держала на руках.
Аня таращилась на это чудо своими серыми глазами и улыбалась.
— Смотри, дочка, — прошептала Любка. — Это наша черёмуха. Она нас бережёт. Она никогда не предаст. В отличие от людей.
Аня загукала, потянулась ручками к веткам.
— Тянется, — Варвара вышла на крыльцо с Марфушкой. — Значит, её дерево. Будет у нас ещё одна травница.
Нюрка стояла в дверях и улыбалась. Глаза у неё были влажные.
— Бабушка радуется, — сказала она. — Я чувствую. Она радуется, что мы все вместе. И что ты решилась.
— На что решилась? — не поняла Варвара.
— Любка в город поедет, в училище, — ответила Нюрка. — Восстанавливаться.
Варвара посмотрела на сестру, потом на Аню, потом снова на Любку.
— Правильно, — сказала она. — Давно пора.
— А Аня? — Любка прижала дочку к себе. — Как я её оставлю?
— А мы на что? — Варвара упёрла руки в боки. — Я с двумя управлюсь. И Нюрка поможет. Не чужая.
Подошёл Сергей, обнял Варвару за плечи.
— Правильно Любка решила, — сказал он. — Нечего таланту пропадать. А с детьми мы поможем. Свои же.
Любка смотрела на них и чувствовала, как что-то тёплое разливается по груди. Та пустота, что жила внутри все эти месяцы, начала заполняться. Не любовью — до любви ещё далеко. Но чем-то другим. Благодарностью. Спокойствием. Знанием, что она не одна.
— Спасибо вам, — сказала она. — За всё спасибо. Я вернусь. Обещаю.
— Знаем, — Варвара обняла её. — Куда ты денешься.
Ветка черёмухи качнулась, осыпав их белым снегом лепестков. Аня засмеялась, ловя их ручками.
— Видишь, дочка? — Любка поцеловала её в макушку. — Бабушка с нами. Всегда с нами. И мы справимся. Обязательно справимся.
Июнь 1982 года
Любка уезжала на рассвете.
Она собрала небольшую сумку — самое нужное. Долго стояла над спящей Аней, гладила её по головке, шептала что-то ласковое.
— Я скоро вернусь, доченька. Ты не скучай. Тётя Варя с тобой побудет, и тётя Нюра. Они хорошие, они любят тебя. А я вернусь.
Слёзы капали на подушку, но Любка не вытирала их. Пусть. Это слёзы прощания. И надежды.
Варвара ждала на крыльце, кутаясь в бабушкину шаль.
— Не плачь, — сказала она. — Всё будет хорошо.
— Знаю, — Любка вытерла слёзы. — Просто... тяжело.
— Я знаю. Я тоже плакала, когда Марфушку в первый раз оставила. Ничего, пережили.
Они обнялись на прощание. Крепко, до хруста.
— Ты это... — Варвара отстранилась. — Если что, сразу пиши. Деньги вышлем, приедем, всё сделаем. Ты не одна, помни.
— Помню, — Любка кивнула. — Спасибо тебе. За всё.
Автобус тронулся, увозя её в город. В ту самую жизнь, которая когда-то разбила ей сердце. А теперь давала второй шанс.
Любка смотрела в окно на удаляющийся Глухой Лог, на черёмуху, на фигурки сестёр на остановке. И вдруг поняла: она вернётся. Обязательно вернётся. Потому что там, в этом доме под черёмухой, осталась её душа. Её дочка. Её сёстры. Её корни.
— Я вернусь, — прошептала она. — Я обязательно вернусь.
Конец пятой части.
Дорогие читатели!
Если история трёх сестёр тронула ваше сердце — подпишитесь на канал «Жизнь как на ладони», чтобы не пропустить продолжение. Впереди: как Любка будет восстанавливаться в училище, как растут маленькие Марфа и Анна, и что готовит сёстрам судьба в лихие 90-е.
Жмите «Подписаться», чтобы оставаться с героями!
А вы переживали предательство? Как выходили из чёрной полосы? Что помогало держаться? Расскажите в комментариях — я читаю каждую историю.