Август 1981 года
Любка сошла с поезда ранним утром, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в бледно-розовый цвет. Перрон был пустым, только сонная буфетчица протирала стёкла в своём ларьке да пара бабок с мешками копошилась у скамейки.
Она стояла и смотрела на этот маленький вокзал, на покосившееся здание с вывеской «Глухой лог», на берёзы вдоль перрона, и чувствовала, как подкашиваются ноги. Год назад она уезжала отсюда полная надежд, с горящими глазами, с мечтами о большой сцене. А возвращается...
Она опустила глаза на свой живот — уже заметно округлившийся под просторной кофтой. Пятый месяц. Скрывать дальше невозможно.
— Девушка, вам помочь? — буфетчица выглянула из своего ларька. — Что-то вы бледная очень. Может, водички?
— Нет, спасибо, — Любка покачала головой. — Я дойду.
Она взяла сумку и пошла по знакомой с детства дороге. Мимо покосившихся заборов, мимо колодца, где они с девчонками когда-то болтали часами, мимо магазина, где продавали мороженое по двадцать копеек. Всё такое родное, такое знакомое — и такое чужое теперь.
Тётка Зина увидела её первой.
— Господи Иисусе! — всплеснула она руками, выбегая из калитки. — Любка! Вернулась! А мы и не ждали! Варька-то знает?
— Нет, — Любка остановилась. — Я без телеграммы. Решила... сюрпризом.
Тётка Зина подошла ближе, вгляделась в её лицо, потом перевела взгляд на живот. И лицо у неё изменилось.
— Любка... — сказала она тихо. — Доченька... что ж это?
— Ничего, тёть Зин, — Любка отвернулась. — Всё нормально.
— Какое ж нормально? — Тётка Зина всплеснула руками. — Ты ж вон какая! А где ж он? Где твой-то? Жених?
— Нет его, — Любка мотнула головой. — И не было.
Она пошла дальше, не оглядываясь. А тётка Зина осталась стоять у калитки, глядя ей вслед, и мелко крестилась.
Варвара сидела на крыльце с маленькой Марфой на руках, когда калитка скрипнула.
Она подняла голову — и замерла. Любка стояла у калитки, худая, бледная, с огромными глазами на осунувшемся лице. И живот. Живот, которого раньше не было.
— Любка... — Варвара вскочила, едва не выронив дочку. — Господи, Любка!
Она кинулась к сестре, обняла её, прижала к себе. Марфушка захныкала, зажатая между ними, но Варвара не отпускала.
— Вернулась... вернулась, родная... — шептала она. — А я чувствовала, Нюрка говорила... Всю ночь не спала, всё думала о тебе...
Любка стояла, не шевелясь, и вдруг — разрыдалась. Громко, навзрыд, по-бабьи, уткнувшись лицом в плечо сестры. Плечи тряслись, слёзы текли ручьём, она захлёбывалась ими, не могла остановиться.
— Варька... Варенька... прости меня... — сквозь рыдания вырывалось у неё. — Я дура... такая дура...
— Тише, тише, — Варвара гладила её по спине, по голове, по спутанным волосам. — Ничего не говори. Потом. Всё потом.
Нюрка вышла на крыльцо, остановилась, глядя на сестёр. Глаза у неё были мокрые, но она улыбалась.
— Я говорила, — сказала она тихо. — Вернётся. Черёмуха не обманывает.
Она подошла, обняла обеих сразу. Марфушка, зажатая между ними, наконец разревелась в голос.
— Ой, прости, маленькая, — Варвара отстранилась, закачала дочку. — Тётя твоя дура, напугала. Всё хорошо, всё хорошо.
Любка смотрела на племянницу — на эти крошечные пальчики, на тёмный пушок на голове, на серые глаза, которые смотрели на неё с любопытством.
— Какая красивая, — выдохнула она. — Вылитая бабушка.
— Марфой назвали, — сказала Варвара. — В честь неё.
Любка протянула руку, погладила малышку по щёчке. И вдруг почувствовала, как внутри, в животе, толкнулось что-то живое. Её собственное. Единственное, что осталось от той любви, от того предательства, от всей этой боли.
— Варь, — сказала она тихо. — Я тоже... у меня тоже будет.
Варвара посмотрела на неё долгим взглядом, потом снова обняла.
— Знаю, — сказала она. — Я вижу. Ничего, Любка. Всё переживём. Вместе.
Вечером, когда Марфушка уснула, а Сергей уехал в ночную смену, они сидели втроём на кухне, пили чай с малиновым вареньем и говорили.
Любка рассказала всё. Про Андрея, про его обещания, про письма, про ту, другую, с ребёнком. Говорила спокойно, без слёз, только пальцы, сжимающие кружку, побелели.
— А он знает? — спросила Нюрка.
— Кто?
— Про ребёнка. Про твоего.
Любка покачала головой.
— Не знает. И не узнает. Я ему писать не буду. Он выбрал — и пусть.
— Правильно, — Варвара стукнула кружкой по столу. — Не нужен он тебе. Сами справимся.
— Сами, — эхом отозвалась Нюрка.
— А учёба? — спросила Варвара. — Что с учёбой?
— Академический взяла. На год. — Любка пожала плечами. — Потом видно будет.
— Значит, так, — Варвара встала, упёрла руки в бока. — Живёшь здесь. Места хватит. Ребёнка вместе поднимем. А там разберёмся.
— Варь, — Любка подняла на неё глаза. — А Сергей? Он не будет против?
— А что Сергей? — Варвара махнула рукой. — Сергей у меня хороший. Он поймёт. Он всё понимает.
Нюрка встала, подошла к окну, посмотрела на черёмуху. Дерево стояло тёмное, огромное, едва различимое в сумерках.
— Бабушка рада, — сказала она. — Я чувствую. Она рада, что ты дома.
Любка тоже подошла к окну. За стеклом чернели ветви, и на фоне закатного неба они казались живыми, тянущимися к ней.
— Бабушка, — прошептала Любка. — Прости меня.
Ветка качнулась, будто в ответ.
В ту ночь Любка спала на бабушкиной кровати.
Варвара постелила свежее бельё, взбила подушки, положила бабушкину шаль в изголовье.
— Ложись, — сказала она. — Это твоё место теперь. Ты старшая после меня.
Любка легла, укрылась одеялом, вдохнула запах. Ей пахло бабушкой — мятой, яблоками, чем-то родным до боли. И впервые за много месяцев она уснула спокойно, без кошмаров, без слёз.
Ей приснилась бабушка. Она стояла под черёмухой, молодая, красивая, в том самом платье, что на фотографии. И улыбалась.
— Не плачь, Любава, — сказала она. — Всё пройдёт. И это пройдёт. Дочка у тебя будет — красавица, умница. Ты её вырастишь, поднимешь. А он... что о нём говорить? Нет его. Не было. Не надо.
Любка проснулась утром с мокрыми щеками. Но на душе было легко. Впервые за долгое время.
Она вышла на крыльцо, вдохнула утренний воздух. Пахло росой, травой и черёмухой. Дерево стояло всё в зелени, готовясь к осени.
— Спасибо, бабушка, — прошептала Любка. — Я справлюсь.
Через неделю пришло письмо от Верки.
«Любка, дура, ты чего пропала? Мы тут с ума сходим. Нина твоя ругается, Танька плачет. Ты пиши, хоть изредка. Мы тебя любим. И знаешь что? Ты сильная. Ты всё сможешь. А этот гад... да плевать на него. Таких, как ты, не сломать. Верка».
Любка улыбнулась, читая. Верка, её верная Верка. С рыжими кудряшками и вечным оптимизмом.
— От подруги? — Варвара заглянула через плечо.
— Да. Пишут, скучают.
— Хорошие у тебя подруги. Значит, не зря ты там время проводила.
— Не зря, — согласилась Любка. — Не зря.
Она посмотрела на свой живот, погладила его. Там толкнулось в ответ.
— Здравствуй, маленькая, — прошептала она. — Мы справимся. Обязательно справимся.
Варвара обняла её за плечи. Марфушка завозилась в люльке, закряхтела. Нюрка вышла на крыльцо с кружкой чая, села рядом.
Так они и сидели втроём — три сестры, три женщины, три судьбы. А над ними шумела черёмуха, храня их покой, их дом, их любовь.
Конец четвёртой части.
Дорогие читатели!
Если история трёх сестёр тронула ваше сердце — подпишитесь на канал «Жизнь как на ладони», чтобы не пропустить продолжение. Впереди: рождение Любкиной дочки, первые шаги маленькой Марфы, новые испытания и новая любовь, которая придёт, когда её совсем не ждёшь.
Жмите «Подписаться», чтобы оставаться с героями!