Мартовский снег в Москве — это не снег. Это серая каша, перемешанная с реагентами, бензином и человеческим равнодушием. Она хлюпает под ногами, забивается в швы ботинок, оставляет на брюках белесые разводы. Сержант Воронов ненавидел мартовский снег почти так же сильно, как ненавидел ночные дежурства. Почти.
Рация захрипела в 3:47. Он запомнил, потому что только что смотрел на часы, прикидывая, сколько осталось до конца смены.
— 214-й, ответьте диспетчеру.
Воронов снял трубку.
— 214-й, на связи.
— Сергей Павлович, тут вызов по вашему сектору. Кутузовский, дом 6, внутренний двор. Местный житель сообщает о подозрительном автомобиле. Говорит, человек внутри не шевелится уже два часа.
— Принял, выезжаю.
Он толкнул в бок задремавшего за рулем напарника. Леша Чумаков, 23 года, полтора года в органах, все еще верил, что милиция — это про справедливость. Воронов ему не мешал. Жизнь сама объяснит.
— Подъем, Чумаков! Работа!
Кутузовский проспект в 4 утра — это темные громады сталинских домов. Редкие окна с желтым светом, пустота и гулкое эхо. Элитный район. Здесь жили те, кто мог себе позволить. Воронов знал эти дворы. Знал, какие машины здесь паркуются, какие люди выходят по утрам к служебным волгам с водителями. Знал, что вызовы отсюда — это почти всегда неприятности. Не для преступников. Для тех, кто посмел приехать.
Мерседес стоял в дальнем углу двора, под старым тополем. Белый W126-600 — машина стоимостью в три годовых зарплаты Воронова. Таких в Москве было от силы сотни две, и за каждой стоял кто-то, с кем связываться не рекомендовалось. Чумаков присвистнул.
— Ничего себе тачка! Как думаешь, чья?
Воронов не ответил. Он уже видел то, чего Чумаков пока не заметил. Запотевшие изнутри стекла. Если человек жив и дышит в закрытой машине, стекла потеют. Если мертв, конденсат постепенно высыхает, остается мутная пленка. Стекла были мутными.
— Фонарь! — коротко бросил он.
Чумаков протянул ему тяжелый армейский фонарь. Воронов подошел к машине, посветил внутрь. И замер. На водительском сиденье лежал молодой мужчина лет двадцати пяти. Дорогое кашемировое пальто, шелковый шарф, золотой Ролекс на запястье. Голова запрокинута, рот приоткрыт. На горле темная борозда, уходящая за воротник. Удавка. Профессиональная работа.
Воронов обошел машину. Пассажирская дверь не заперта. Он открыл ее, стараясь не оставлять лишних следов. Наклонился, посветил на лицо убитого. И узнал его. Дмитрий Валентинович Красильников. 24 года. Сын заместителя министра внешней торговли СССР. Три месяца назад Воронов видел его фотографию в материалах дела, которые ему не дали даже подержать в руках. Только мельком, когда следователь Горохов неосторожно оставил папку на столе. Дело о гибели Андрея Воронова, 19 лет, студента второго курса МАИ. Забит насмерть у кинотеатра «Звёздный» в ночь на 14 октября 1989 года. За отсутствием состава преступления.
Воронов смотрел на мёртвого Красильникова и ничего не чувствовал. Вообще ничего. Как будто смотрел на мёртвого духа где-нибудь под Кандагаром. Объект, не человек. Мясо, которое больше не представляет угрозы.
— Сергей Палыч.
Голос Чумакова доносился откуда-то издалека.
— Сергей Палыч, что там?
Воронов выпрямился, аккуратно закрыл дверь.
— Труп. Вызывай следственную группу и опергруппу с Петровки. И еще, Чумаков. Да, это сын замминистра. Так что готовься к цирку.
Цирк начался через 40 минут. Сначала приехала следственная группа из района, двое сонных оперов и следователь, который протрезвел прямо на месте, когда узнал фамилию убитого. Потом подтянулись с Петровки, уже серьезные ребята, в штатском, с тяжелыми взглядами. За ними прокуратура. А под утро, когда небо начало сереть, во двор въехала черная Волга с мигалкой, и оттуда вышел человек, при виде которого все присутствующие непроизвольно выпрямились. Генерал-майор Суханов, начальник МУРа. Воронов стоял в стороне, курил, хотя обычно не курил, и наблюдал.
Несколько раз его вызывали для дачи показаний. Кто вызвал, когда приехали, что видели, трогали ли что-нибудь? Он отвечал ровно, по существу, без лишних слов. Типичный сержант ППС, как их сотня. Исполнительный, неприметный, пустое место. Никто не обратил внимания на то, как он смотрел на тело, когда его выносили из машины. Никто не заметил, как дрогнул мускул на его скуле, когда кто-то из оперов сказал: «Говорят, папаша уже звонил самому. К вечеру тут будет вся Москва». Никто не видел, как Воронов достал из кармана маленький блокнот и что-то в нем зачеркнул.
Домой он добрался к девяти утра. Однокомнатная квартира в Подольске — наследство от матери, умершей два года назад от сердца. Отец ушел еще раньше, в 85-м, когда Сергей был в Афгане. Инсульт на заводе, прямо у станка. Андрей тогда остался с матерью один. Ему было 15. Воронов закрыл дверь, привалился к ней спиной. Несколько секунд стоял неподвижно, глядя в темноту прихожей. Потом медленно снял форменную куртку, прошел в комнату.
На стене над продавленным диваном висели две фотографии в рамках. Мать, строгая, с седыми волосами, собранными в пучок. И Андрей, веселый, с ямочками на щеках, в новой джинсовой куртке, которую они вместе покупали на Рижском рынке за месяц до... Воронов сел на диван. Достал из-под матраса толстую тетрадь в клеенчатой обложке. На первой странице список из восьми имен. Напротив первого аккуратный крестик, поставленный сегодня ночью.
1. Красильников Д.А. Крестик.
2. Ефремов В.В.
3. Голубев М.К.
4. Нечаев А.С.
5. Вдовин Р.Г.
6. Царев И.П.
7. Ливандовский Ю.Б.
8. Мирзоев Т.А.
Восемь человек. Восемь мажоров, которые в ту октябрьскую ночь решили развлечься. Избили случайного прохожего за то, что не так посмотрел. За то, что посмел идти по их улице. За то, что был никем, а они были всем. Андрей умер в реанимации через 6 часов. Разрыв селезенки, черепно-мозговая травма, множественные переломы. Его забили ногами, как собаку. А потом приехали папы. Позвонили кому надо, объяснили, что дети шалили, а потерпевший сам виноват, спровоцировал. Следователь Горохов, глядя куда-то в сторону, сообщил Воронову, что дело прекращено, состава преступления нет, свидетели отказались от показаний. Экспертиза установила, что травмы могли быть получены при падении. При падении.
Воронов тогда не кричал, не угрожал, не плакал. Он просто посмотрел на Горохова, и следователь побледнел, отступил на шаг, пробормотал что-то о соболезнованиях и сбежал. Это было пять месяцев назад. Пять месяцев Воронов собирал информацию, узнавал имена, адреса, привычки, маршруты. Выяснял, кто чей сын, кто где работает, кто с кем спит, кто что употребляет. Методично, терпеливо, как учили в разведроте. Цель — это не человек. Цель — это совокупность данных. Распорядок дня, слабые места, окна возможностей. Красильников любил ночные клубы и девочек. Каждую пятницу он ездил в «Метелицу», напивался, снимал кого-нибудь и вез на съемную квартиру на Кутузовском. Возвращался под утро, парковался во дворе, иногда засыпал прямо в машине. В прошлую пятницу он заснул навсегда.
Воронов перевернул страницу. Второе имя. Ефремов Валентин Викторович. 23 года. Сын директора крупного гастронома. Именно он, по показаниям свидетеля, которого потом переубедили, нанес Андрею первый удар. Под именем, адрес, расписание, схема двора, где Ефремов паркует свою девятку. Заметки о том, что по средам он ходит в баню с друзьями и возвращается около полуночи. Всегда один. Всегда пьяный. Всегда уверенный, что мир принадлежит ему. Воронов закрыл тетрадь. За окном светало.
Обычное московское утро. Серое, тусклое, равнодушное. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Залаяла собака, проехала машина. Мир продолжал вращаться. Люди шли на работу, варили кофе, ругались в очередях, строили планы на выходные. Никто не знал, что этой ночью в Москве стало одним неприкасаемым меньше. И что это только начало. Воронов лег на диван, закрыл глаза. Несколько минут лежал неподвижно, контролируя дыхание. Техника, которую освоил еще в госпитале, когда контузия не давала спать неделями. Вдох на четыре счета, задержка на семь, выдох на восемь. Перед глазами лицо брата. Не то окровавленное в морге, другое, живое, смеющееся.
— Серега, ты чего такой серьезный? Расслабься, война закончилась!
— Нет, Андрюха, не закончилась. Она только начинается.
А в это время на Петровке, 38, в кабинете с табличкой «Следственная группа по особо важным делам» майор Зимин Виктор Степанович открыл папку с первыми материалами по убийству Красильникова. Профессиональная удавка. Никаких следов борьбы. Ни отпечатков, ни свидетелей. Кто-то очень умелый и очень терпеливый убил сына замминистра. И Зимин почему-то был уверен, что это не последний труп. Майор Зимин захлопнул папку и потер переносицу. Шесть утра. За окном кабинета серая муть московского рассвета. На столе остывший чай, пепельница с горой окурков, фотографии трупа Красильникова. Красивый был парень. Был.
— Виктор Степанович! — в дверь просунулась голова дежурного. — Тут из Гагаринского РУВД следователя прислали. Говорят, по вашему запросу.
— Давай.
В кабинет вошел мужчина лет сорока с небольшим. Невысокий, сутуловатый, с усталым лицом и ранней сединой на висках. Серый костюм мятый, галстук съехал набок. Под глазами темные круги, какие бывают от хронического недосыпания.
— Капитан Зотов, — представился он хрипловатым голосом. — Игорь Андреевич, старший следователь.
Зимин указал на стул.
— Садись. Кофе? Хотя какой тут кофе? Бурда одна.
— Не откажусь.
Пока дежурный гремел чайником в коридоре, Зимин разглядывал Зотова. Типичная рабочая лошадка. Из тех, кто тянет на себе 90% дел, пока начальство получает звезды и премии. Такие не делают карьеру, зато дела закрывают. Если им не мешать.
— Значит так, — Зимин подвинул папку. — Дело на контроле у самого замминистра МВД. Лично звонил Суханову ночью. Суханов звонил мне. Я звоню тебе. Цепочка понятна?
— Понятно.
Зотов достал из кармана мятую пачку «Явы», вопросительно поднял бровь.
— Кури.
Зотов закурил, глубоко затянулся.
— Почему я? — спросил прямо. — У вас на Петровке своих спецов хватает.
Зимин усмехнулся.
— Потому что труп нашли на твоей территории. Потому что ты 18 лет в органах и ни разу не засветился ни в чем сомнительном. И потому что мне нужен человек, который будет копать, а не изображать работу.
— А если раскопаю то, что копать не следовало?
Повисла пауза. Зимин оценил вопрос и того, кто его задал.
— Тогда мы с тобой вместе решим, что делать. Но сначала раскопай.
Зотов молча кивнул.
Через час Зотов сидел в своем кабинете в Гагаринском РУВД, крошечной комнатушке с одним окном, выходящим на помойку, и изучал первичные материалы. Дмитрий Валентинович Красильников, 24 года. Сын заместителя министра внешней торговли СССР Красильникова В.П. Студент МГИМО, пятый курс, не женат. Проживал: Кутузовский проспект, дом 26, квартира 48. Зотов хмыкнул. Кутузовский, дом 26, знаменитый цековский дом. Там квартиры не получают, там их наследуют. Вместе с привилегиями. Убит между 2:00 и 3:30 ночи. Способ — удушение. Орудие — предположительно тонкий стальной трос или струна. Смерть наступила в течение 15–20 секунд. Следов борьбы нет. Ногти чистые, жертва не сопротивлялась.
— Не успела сопротивляться, — поправил себя Зотов.
20 секунд — это очень быстро. Это профессионально. Он достал из ящика стола таблетку от язвы, разжевал, скривился от горечи. Запил холодным чаем. Профессиональное убийство. Но не заказное в привычном смысле. Заказные — это обычно огнестрел, иногда нож. Грубо, быстро, с гарантией. А здесь — удавка. Тихо, интимно, лично. Зотов закурил третью сигарету за утро. Язва протестующе кольнула. И стал читать показания свидетелей.
Свидетель Воронов С.А. Сержант ППС. Обнаружил тело в 3:47 по вызову дворника. Зотов остановился. Перечитал. Воронов. Что-то зацепило. Что-то знакомое, но ускользающее, как рыба в мутной воде. Он полез в картотеку, старую, бумажную, которую вел сам, не доверяя официальным архивам. Три папки нераскрытые, две закрытые с вопросами, одна странные. Вот оно. Воронов Андрей Алексеевич, 1970 года рождения. Студент МАИ. Избит 14 октября 1989 года у кинотеатра «Звёздный». Скончался в реанимации 15 октября 1989 года от разрыва селезенки и внутреннего кровотечения. Дело закрыто 28 октября 1989 года за отсутствием состава преступления. Зотов нахмурился.
Он помнил это дело. Краем, мельком. Оно проходило через Горохова. Тот еще жаловался в курилке. Приказали закрыть, а там чистый криминал. Восемь рыл на одного. Восемь. Зотов достал чистый лист, начал писать. Воронов А.А. Родственник сержанта Воронова С.А.? Проверить. Обязательно проверить. Он снова взял показания сержанта. Сухие, протокольные, ничего лишнего. Прибыл по вызову, обнаружил тело, вызвал следственную группу. Ничего не трогал, никого не видел. Идеальные показания. Слишком идеальные. Зотов работал с ментами 18 лет. Он знал, как они пишут рапорты. Молодые — сбивчиво, путанно, с лишними подробностями. Опытные — лениво, с пропусками. А чё там писать-то? А эти показания были стерильными. Как операционная. Как будто человек заранее знал, какие вопросы ему зададут.
В 11 утра Зотов стоял у двери квартиры на Кутузовском, 26. Открыла домработница, пожилая женщина с заплаканными глазами.
— Вам кого?
— Следователь Зотов. К Валентину Павловичу.
Домработница провела его через анфиладу комнат. Зотов насчитал пять, сбился, бросил. Паркет, хрусталь, финская мебель, японский телевизор. Годовая зарплата капитана милиции в одной люстре. Красильников-старший сидел в кабинете. Грузный мужчина 60 с лишним лет, с тяжелым лицом и красными от бессонницы, или от слез, глазами. На столе перед ним фотография сына в серебряной рамке.
— Садитесь. — Голос глухой, севший. — Вы ведете дело?
— Да.
— Найдите его. Того, кто это сделал. — Красильников посмотрел прямо в глаза. — Мне все равно, сколько это будет стоить. Мне все равно, кого вам придется потревожить. Найдите.
Зотов выдержал взгляд.
— Для этого мне нужна правда. Вся.
— Какая правда?
— О вашем сыне. Чем он занимался? С кем общался? Кому мог перейти дорогу?
Красильников тяжело вздохнул.
— Дима был сложным мальчиком. Я много работал, мать его избаловала. Он привык получать все, что хотел. Машины, деньги, девочки. — Старик замолчал. — Но он не был плохим. Просто не знал границ.
— 14 октября прошлого года, — сказал Зотов ровно. — Кинотеатр «Звездный». Ваш сын был там?
Красильников замер.
— Откуда вы?
— Был?
Долгая пауза. Потом едва заметный кивок.
— Там погиб человек, — продолжил Зотов. — Студент. Его забили насмерть. Восемь человек. Дело закрыли.
— Я не имею к этому отношения.
— Но ваш сын имел.
Красильников встал, подошел к окну. Спина напряженная, плечи опущены.
— Дима погорячился. Они все погорячились. Мальчишки выпили, слово за слово... Это был несчастный случай.
— Несчастный случай — это когда человек падает с лестницы. А когда восемь человек бьют одного ногами по голове — это убийство.
Красильников резко обернулся.
— Вы что себе позволяете?
Зотов не отвел взгляда.
— Я пытаюсь понять, кто убил вашего сына и почему. Если октябрьская история связана, а я думаю, что связана, мне нужны имена. Всех восьмерых.
— Дело закрыто. Ваш сын мертв.
Тишина. Красильников медленно опустился в кресло. Постарел на 10 лет за минуту.
— Я не знаю всех имен, — сказал наконец. — Дима не рассказывал. Знаю, что был сын генерала Ефремова. Кто-то из Голубевых, это нефтяники. Еще Царев, кажется. Это все, что я знаю.
Зотов записал.
— Последний вопрос. У того студента, Воронова, был старший брат, Сергей. Ветеран Афганистана. Сейчас служит в милиции. Вам это имя знакомо?
Красильников покачал головой.
— Нет. А должно?
— Пока не знаю.
На выходе из подъезда Зотов закурил, прислонившись к стене. Итак, восемь мажоров забивает насмерть студента. Дело закрывают. Связи, деньги, звонки. Брат убитого, афганец, сержант ППС, случайно оказывается первым на месте, где находит труп одного из восьмерых. Случайно? Зотов не верил в случайности. 18 лет в органах отучили. Он достал блокнот, посмотрел на записанные имена. «Ефремов», «Голубев», «Царев». Надо проверить, живы ли. И надо найти личное дело сержанта Воронова. Срочно. Зотов выбросил окурок и зашагал к метро. Где-то в глубине сознания шевелилась мысль, которую он пока не хотел додумывать до конца. Мысль о том, что если он прав, если сержант Воронов действительно делает то, что Зотов думает, то это не просто убийство. Это справедливость. Та самая, которой не бывает в судах, которую нельзя купить или отменить звонком сверху. И Зотов не знал, что будет делать, когда найдет доказательства. Он затушил сигарету о край урны и пошел к метро. Пока искать. Думать будет потом.
Личное дело сержанта Воронова. Дело лежало на столе Зотова уже третий час. Он перечитывал его снова и снова, выискивая между строк то, чего там не было написано. То, что писали другими чернилами, кровью, порохом и молчанием. Воронов Сергей Павлович, 1962 года рождения, уроженец города Подольск Московской области. Призван в ряды советской армии в 1982 году. Проходил службу в составе 345-го отдельного парашютно-десантного полка, войсковая часть 53701, на территории Демократической Республики Афганистан. Зотов потер глаза. Сухие строчки, за которыми шесть лет ада. Срочная служба 1982–1984. Сверхсрочная служба 1984–1988. За период службы получил три ранения различной степени тяжести, контузию. Награжден орденом Красной Звезды, медалью За отвагу. Демобилизован по состоянию здоровья в 1988 году. Три ранения, контузия, орден. Зотов служил в армии в 60-х, еще до Афгана. Он знал, что ордена там просто так не давали. И знал, что значит, демобилизован по состоянию здоровья. Значит, довоевался до такого, что даже армии больше не нужен. В 1989 году поступил на службу в органы внутренних дел. Сержант патрульно-постовой службы Гагаринского РУВД города Москвы. Характеризуется положительно. Дисциплинарных взысканий не имеет. Положительно. Не имеет. Зотов откинулся на спинку стула. Он видел таких. Афганцы возвращались разными. Одни спивались за полгода, не в силах вынести мирную жизнь. Другие уходили в криминал, единственное место, где их навыки были востребованы. Третьи, самые опасные, научились прятаться, маскироваться, становиться невидимыми.
Он вспомнил показания Воронова — идеальные, выверенные, без единой лишней детали. Так не говорят свидетели. Так говорят люди, которые точно знают, что можно сказать, а что нельзя. Зотов снял трубку внутреннего телефона.
— Дежурный?
— Капитан Зотов. Мне нужна информация по трём фамилиям. Ефремов, Голубев, Царёв. Возраст 22–25 лет. Москва. Проверь по сводкам за последние полгода, любые происшествия.
— Сделаем, товарищ капитан, когда нужно?
— Вчера.
Он ждал звонка 40 минут. За это время выкурил 4 сигареты, допил холодный чай и трижды перечитал рапорт дворника, обнаружившего тело Красильникова. Когда телефон зазвонил, Зотов знал ответ еще до того, как поднял трубку.
— Товарищ капитан, нашел. Голубев Михаил Константинович, 23 года. Найден мертвым 12 февраля в собственном автомобиле на Ленинском проспекте. Причина смерти — механическая асфиксия. Дело приостановлено за отсутствием подозреваемых.
Зотов закрыл глаза.
— Дальше.
— Царёв Илья Петрович, 24 года. Найден мёртвым 27 января в подъезде дома на Профсоюзной. Та же причина, асфиксия. Дело тоже висит.
Январь. Февраль. Март. Три трупа за три месяца. Одинаковый почерк. И все трое из компании, которая забила насмерть студента МАИ в октябре.
— Ефремов? — спросил Зотов, хотя уже знал.
— Ефремов Виктор Викторович, 23 года. Сын генерал-майора Ефремова из Генштаба. Пропал без вести 18 марта. До сих пор не найден.
Зотов положил трубку. Четверо из восьми. За пять месяцев. Он встал, подошел к окну. Москва за стеклом жила своей жизнью. Машины, люди, очереди у магазинов. Никто не знал, что где-то в этом городе методично, спокойно, профессионально работает человек, который решил сам вершить правосудие. И этот человек носит милицейскую форму.
Вечером Зотов поехал в Подольск. Он не собирался разговаривать с Вороновым. Не сейчас. Не с тем, что у него было на руках. Он хотел посмотреть. Понять. Адрес он взял из личного дела. Улица Кирова, дом 14, квартира 7. Обычная пятиэтажка, каких тысячи по всей стране. Обшарпанный подъезд, запах кошек и вареной капусты, лампочка мигает на третьем этаже. Зотов поднялся на второй, остановился у двери с номером семь. Тишина. Он постоял минуту, прислушиваясь. Потом спустился вниз, вышел во двор, закурил на скамейке у подъезда.
— Вы к Серёже?
Зотов обернулся. Старуха лет семидесяти, в телогрейке поверх халата, с авоськой в руках.
— Знакомая, — соврал он.
— А его нет, на работе, наверное. Он же в милиции теперь.
Старуха присела рядом, явно настроенная поговорить.
— Хороший мальчик. Тихий. После армии вернулся. Сам не свой был. Мать его, Нина Алексеевна, царствие небесное, все переживала. А потом и она ушла. Сердце не выдержало. А через год Андрюшу убили.
Зотов не перебивал.
— Такой мальчик был, Андрюша, светлый. В институт поступил, на инженера учился. А эти, — старуха сжала губы, — звери, не люди. Восемь человек на одного мальчишку. И ничего им не было. Ничего.
— Вы знали, кто это сделал?
— Да весь район знал. Мажоры эти, сынки. У них папаши-министры да генералы. Разве же их тронут? Серёжа тогда ходил, просил, чтобы дело не закрывали. А ему сказали: «Не лезь, хуже будет».
Зотов молчал.
— Он после этого совсем замкнулся, — продолжала старуха. — Раньше хоть здоровался, а теперь кивнёт и мимо. Глаза пустые. Я ему говорю: «Сережа, женился бы, что ли?» А он только улыбается. Страшно так улыбается, знаете, будто не здесь он. Будто там остался, в своем Афганистане.
Она замолчала, потом добавила тихо.
— Я его не виню, знаете, за что бы он там ни сделал, не виню.
Зотов посмотрел на неё.
— За что? Там?
Старуха пожала плечами.
— Война! Она людей меняет! Мой муж с финской вернулся — десять лет кричал по ночам. А Серёжа шесть лет воевал. Шесть лет, представляете? Мальчишкой ушёл, а вернулся...
Она не договорила. Зотов поднялся.
— Спасибо, я зайду позже. Передать что-нибудь?
— Не надо.
В электричке обратно в Москву Зотов смотрел в тёмное окно и думал. Он думал о восемнадцатилетнем пацане, который ушёл в армию и попал в ад. О том, как этот пацан научился убивать. Быстро, тихо, профессионально. Как получил три ранения и контузию, орден и медаль. Как вернулся домой и узнал, что мать умерла. А потом, что младшего брата забили насмерть, и никто за это не ответил. Он думал о справедливости. О той справедливости, которая существует в законах и приказах, и о той, другой, которая живет в сердцах людей, которым эти законы плюнули в лицо. Зотов был честным ментом. 18 лет он ловил преступников, собирал доказательства, передавал дела в суд. Он верил в систему, пусть несовершенную, пусть продажную местами, но все-таки систему. А теперь эта система требовала от него поймать человека, который делал то, что система сделать не смогла. Или не захотела. Электричка грохотала в темноте. За окном мелькали огни дачных посёлков. Зотов достал блокнот, посмотрел на список. Красильников мертв, Голубев мертв, Царев мертв, Ефремов пропал. Осталось четверо — Нечаев, Вдовин, Ливандовский, Мирзоев. Если Воронов продолжит, а он продолжит, Зотов в этом не сомневался, то через несколько месяцев список будет закрыт. И тогда что? Воронов остановится? Сдастся? Или исчезнет? Так же тихо и профессионально, как убивал. Зотов закрыл блокнот. Он знал, что должен делать. Собрать доказательства. Доложить начальству. Арестовать. Но где-то глубоко внутри, там, где еще жил мальчишка из послевоенной Москвы, который верил в добро и зло, там шевелилось что-то другое. Что-то, что шептало. Может, не надо? Может, пусть закончит?
На следующее утро Зотов пришел на работу раньше обычного. На столе лежала записка от дежурного. «Товарищ капитан, звонили с Петровки. Майор Зимин просит срочно перезвонить». Зотов набрал номер.
— Виктор Степанович, Зотов.
— Игорь Андреевич. — Голос Зимина был напряженным. — Ты вчера делал запросы по Ефремову, Голубеву и Цареву.
— Делал.
Пауза.
— Мне только что звонили сверху. Очень сверху. Спрашивали, кто интересуется этими делами и зачем.
Зотов почувствовал, как холодеет в груди.
— И что вы ответили?
— Что это связано с делом Красильникова? Что ты отрабатываешь связи?
Зимин помолчал.
— Игорь, я не знаю, что ты там нарыл, и знать не хочу. Но будь осторожен, очень осторожен. Там такие люди замешаны, что...
Он не договорил.
— Я понял, — сказал Зотов.
— Нет, — Зимин понизил голос. — Ты не понял. Мне сказали передать тебе дословно: пусть занимается Красильниковым. Остальное не его дело. Дословно, Игорь.
Зотов положил трубку. Посмотрел на блокнот с записями. Потом медленно, аккуратно вырвал страницу со списком и спрятал во внутренний карман пиджака. Теперь он знал точно. Дело не просто в убийствах. Кто-то наверху уже понял, что происходит. И этот кто-то не хочет, чтобы правда вылезла наружу. Вопрос. Почему? Защищает оставшихся мажоров? Или прикрывает того, кто их убивает? Зотов закурил, глядя в окно. Дело становилось все интереснее и все опаснее.
Три дня Зотов работал как автомат. Допрашивал свидетелей по делу Красильникова. Бармены, швейцары, случайные знакомые. Писал протоколы. Отвечал на звонки с Петровки. Докладывал майору Зимину о ходе расследования. И все это время страница из блокнота жгла внутренний карман. Восемь имен. Четверо мертвы или пропали. Четверо живы, пока живы. Зотов понимал, что должен доложить, что обязан, что за сокрытие информации по делу такого уровня его не просто уволят, посадят. На каждый раз, когда он тянулся к телефону, вспоминал слова Зимина. Пусть занимается Красильниковым, остальное не его дело. Кто-то наверху уже знал и молчал. Почему? На четвертый день Зотов не выдержал. Он сидел в кабинете, перебирая материалы дела Андрея Воронова. Те крохи, что удалось выцарапать из архива. Официально дело было закрыто, но копии протоколов первичного осмотра сохранились в картотеке районной прокуратуры. Зотов читал и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Множественные ушибы головы, груди, живота, перелом основания черепа, разрыв селезенки. Смерть наступила в результате внутреннего кровотечения. 19-летний студент. Один против восьмерых. Били ногами. Долго. С удовольствием. Свидетель Петрова М.И. показала, что слышала крики с улицы, но выйти побоялась. Свидетель Коновалов А.Р. показал, что видел группу молодых людей у кинотеатра, но лиц не разглядел. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. А потом звонок сверху, и дело закрыто за две недели. Зотов перевернул страницу и замер. Это был рапорт участкового, черновик, не вошедший в окончательные материалы. Кто-то сунул его в папку по ошибке или специально? «Со слов гражданина Воронова С.П., брата потерпевшего, ему известны лица, причастные к избиению. Воронов С.П. предоставил список из восьми фамилий, которые получил от знакомого потерпевшего, Дениса Лукьянова, студента МАИ, присутствовавшего при начале конфликта и сумевшего скрыться». Зотов перечитал трижды. Список существовал с самого начала. Воронов знал имена убийц брата еще в октябре 89-го и пять месяцев ждал.
— Лукьянов Денис Сергеевич.
Зотов стоял у двери общежития МАИ, показывая удостоверение заспанному вахтеру.
— Третий курс. Какая комната?
— Триста седьмая. Только его нет.
— Где?
Вахтер пожал плечами.
— Уехал. В феврале еще. Академический отпуск взял. Говорят, нервы сдали.
Зотов почувствовал холодок вдоль позвоночника.
— Куда уехал?
— К родителям куда-то. В Воронеж, кажется, или в Курск. Не помню.
Лукьянова Зотов нашел через три дня. Через адресное бюро, через местную милицию, через упрямство, которое уже граничило с одержимостью. Курск. Улица Дзержинского. Дом 14, квартира 3. Зотов взял отгул по семейным обстоятельствам и сел на поезд. Дверь открыла женщина лет пятидесяти. Измученное лицо, темные круги под глазами.
— Мать Дениса?
— Да, а вы кто?
Зотов показал удостоверение.
— Капитан Зотов, Москва. Мне нужно поговорить с вашим сыном.
Женщина побледнела.
— Он... Он ничего не сделал. Он просто видел. Просто видел и все.
— Я знаю, поэтому и приехал.
Денис Лукьянов сидел на продавленном диване, обхватив колени руками. Двадцать лет, а выглядел на сорок. Потухшие глаза, трясущиеся пальцы, седая прядь в тёмных волосах.
— Я уже всё рассказывал. — Голос был тусклым, безжизненным. — Ещё тогда, в октябре, следователю, участковому, всем рассказывал.
— Расскажи мне.
Лукьянов поднял глаза.
— Зачем? Дело же закрыли.
— Расскажи.
Пауза. Потом Денис заговорил, монотонно, словно читая заученный текст.
— Мы с Андрюхой были в кино. «Звездный». Последний сеанс. Вышли, а там они. Восемь человек. На иномарках. Пьяные. Один из них, Красильников, кажется, толкнул Андрюху. Просто так, ради смеха.
Он сглотнул.
— Андрюха толкнул в ответ. И тогда они...
— Кто именно?
— Все. Все восемь.
Лукьянов закрыл глаза.
— Я хотел помочь. Честное слово, хотел. Но меня держали двое, а потом отпустили и сказали: «Беги, крыса, и запомни, пикнешь — тебя найдем».
— И ты побежал.
— Да. — Голос сломался. — Побежал. А Андрюха остался. Один.
Зотов достал блокнот.
— Назови имена.
— Я уже называл. Следователю Горохову. Он записал и сказал: «Иди домой, парень, забудь».
— Мне назови.
Лукьянов посмотрел на него, долго, изучающе. Потом кивнул.
— Красильников, Ефремов, Голубев, Нечаев, Вдовин, Царев, Ливандовский, Мирзоев. Восемь имен.
Зотов сверил со своим списком. Совпало.
— Откуда ты их знал?
— Они постоянно тусовались у «Звездного». Вся Москва их знала. «Золотая восьмерка», так их называли. Дети министров, генералов, дипломатов. Неприкасаемые. — Лукьянов горько усмехнулся. — Когда брат Андрюхи пришел ко мне, я все рассказал. Все. Он записал и ушел. Спокойный такой. Слишком спокойный.
— Когда это было?
— В конце октября. Число двадцатого, наверное. За неделю до того, как дело закрыли.
Зотов кивнул. Значит, Воронов знал имена пять месяцев. И четверо из восьми уже мертвы.
— Денис. — Он понизил голос. — Почему ты уехал из Москвы?
Лукьянов вздрогнул.
— Мне звонили. В феврале. Голос незнакомый. Сказал: «Уезжай. Сейчас в Москве опасно». И повесил трубку.
— Ты узнал голос?
— Нет, но... — Он помолчал. — Мне показалось, что этот человек хотел меня защитить. Не напугать. Защитить.
Воронов, понял Зотов. Воронов его предупредил. Единственного свидетеля. Единственного, кто пытался помочь его брату.
В поезде обратно Зотов не спал. Смотрел в темноту за окном и думал. Воронов не безумец, не маньяк. Он методичен, терпелив, расчетлив. Он ждал пять месяцев, прежде чем начать. Устроился в милицию, в тот самый район, где жили его жертвы. Изучил их привычки, маршруты, слабости. И начал убивать. Одного за другим. Профессионально. Чисто. Без следов. Как учили в Афганистане. Зотов достал из кармана список и в сотый раз перечитал имена. Красильников. Мертв. Царев, мертв. Голубев, мертв. Ефремов, пропал. Осталось четверо. Нечаев, Вдовин, Ливандовский, Мирзоев.
Четверо молодых людей, которые не знают, что за ними охотится человек, потерявший все. Человек, которому нечего терять. Человек в милицейской форме. Москва встретила Зотова дождем. Он вышел на Курском вокзале, поднял воротник плаща и двинулся к метро. В голове билась одна мысль — что делать? Доложить — значит подписать Воронову приговор, и, возможно, себе тоже за сокрытие информации. Молчать — значит стать соучастником. Остановить Воронова самому? Зотов усмехнулся. Он — следователь с язвой и одышкой, Воронов — боевой офицер с шестью годами войны за плечами. Исход очевиден. Но был еще один вариант — поговорить. Просто поговорить с ним, человек к человеку. Понять, что им движет, и, может быть... «Может быть, что?» Зотов не знал.
На следующее утро он пришел в отделение раньше всех. На столе лежала записка от дежурного, уже вторая за неделю. «Товарищ капитан, срочно! Звонили с Петровки». Зотов медленно опустился на стул. Пятый. Воронов ускорялся. И времени почти не осталось. Труп Нечаева нашли в подземном переходе у станции метро «Проспект Вернадского». Зотов стоял над телом, игнорируя вспышки фотоаппарата криминалиста. 23 года. Сын директора крупного НИИ. Выпускник юрфака МГУ. Перспективный, как писали в характеристике. Теперь просто труп с синей бороздой на шее и звездой, вырезанной на груди.
— Почерк идентичный, — сказал эксперт Володин, поднимаясь с колен. — Тот же инструмент, та же глубина надреза, тот же символ.
— Время смерти?
— Между полуночью и тремя часами ночи. Точнее скажу, после вскрытия.
Зотов кивнул. Воронов дежурил вчера в ночную смену. Удобно, всегда есть алиби. Патрулировал район, мог отлучиться на полчаса, никто не заметит.
— Игорь Андреевич!
Зотов обернулся. К оцеплению пробивался мужчина лет 35. Небритый, в мятом плаще, с «Зенитом» на шее. Журналист. Только этого не хватало.
— Пресса за ленту не допускается!
— Капитан, я не пресса. То есть пресса, но... — Мужчина сунул руку в карман, вытащил удостоверение. — Карпенко, «Московский комсомолец». Мне нужно поговорить. Не для печати.
— Не для печати, — повторил Зотов без выражения. — Убирайтесь.
— Я знаю про кинотеатр «Звездный».
Зотов замер. Карпенко смотрел прямо, не мигая. Прокуренное лицо, красные от недосыпа глаза, но взгляд острый, цепкий.
— Октябрь 89-го, — продолжил журналист тихо. — Студент МАИ. Восемь человек. Дело закрыто за две недели. Я писал об этом материал, редактор зарубил. Сказали, не трогай детей номенклатуры.
— И что?
— А то, что сейчас эти дети умирают. Один за другим. И я хочу понять, почему милиция молчит?
Зотов оглянулся. Криминалисты возились у тела, никто не слушал.
— Кафе «Ромашка» на Ленинском. Через два часа. И если я увижу хоть строчку в газете до нашего разговора, пеняйте на себя.
Карпенко пришел первым. Он сидел в углу, спиной к стене. Привычка, оставшаяся с Афганистана. Зотов заметил это сразу. Профессиональная деформация. Видеть детали, которые другие пропускают.
— Вы служили, — сказал Зотов, садясь напротив.
— 86-й, 87-й. Военный корреспондент при 40-й армии. Кандагар, Герат, Баграм.
Карпенко закурил.
— Едва не остался там навсегда. Колонна попала в засаду под Шиндандом. Из двенадцати машин вышли три.
— Понятно.
— Вам? Да. Вы тоже видите. — Журналист затянулся. — Почерк убийств, удавка, чистая работа. Никаких следов. Это не бандитские разборки и не бытовуха. Это профессионал.
Зотов молчал.
— Я проверил всех пятерых погибших, — продолжил Карпенко. — Красильников, Царев, Голубев, Ефремов. Тело так и не нашли. Но он мертв, я уверен. Теперь Нечаев. Знаете, что их объединяет?
— Просветите.
— 14 октября 89-го. Кинотеатр «Звездный». Все пятеро были там. Все пятеро участвовали в избиении.
Зотов почувствовал, как сжимается желудок. Язва напомнила о себе.
— Откуда информация?
— Источники, — Карпенко усмехнулся. — Я год копал эту историю, разговаривал с людьми. Кое-кто из свидетелей согласился говорить. Анонимно, конечно. Все боятся.
— И что вы хотите?
— Правду, — журналист наклонился вперед. — Капитан, я не идиот. Я понимаю, что вы знаете больше, чем говорите. И я понимаю, почему молчите. Эти мрази заслужили то, что получили. Но... Но убийца тоже человек. С историей, с болью. И если я прав...
Карпенко помолчал.
— Если я прав, то это не маньяк, это мститель. И я хочу рассказать его историю. Настоящую историю, а не ту, которую напишет в обвинительном заключении.
Зотов смотрел на журналиста долго, оценивающе.
— Зачем вам это?
— Потому что я видел, как они живут. — Голос Карпенко стал жёстче. — Золотая молодёжь, неприкасаемая.
Сбивает людей на машинах, папа отмазывает. Насилует девчонок, дело закрывает. Забивает насмерть студента, отсутствие состава преступления. А потом удивляемся, откуда берутся мстители. Вы его оправдываете? Нет. Я его понимаю. Разница есть. Зотов достал пачку явы, закурил. Руки слегка дрожали.
— Что вы знаете о семье погибшего студента?
— Воронов Андрей Алексеевич, — сказал Карпенко без запинки. — Отец умер в 85-м, инсульт. Мать в 88-м, сердце. Старший брат...
Он замолчал.
— Договаривайте.
— Старший брат Сергей Воронов, ветеран Афганистана. Шесть лет в зоне боевых действий, три ранения. Орден Красной Звезды. После демобилизации устроился в милицию, в Гагаринское РУВД.