Зотов не шевельнулся.
— В тот самый район, где жили фигуранты, — закончил Карпенко. — Я проверил. Сержант Воронов. Патрульно-постовая служба. Он сам обнаружил тело Красильникова. Первая жертва и первый на месте. Совпадение? Вы понимаете, что сейчас делаете? Даю вам выбор.
Карпенко затушил сигарету.
— Либо мы работаем вместе, и я получаю историю, которую расскажу честно. Либо я копаю сам и публикую то, что накопаю. Без вашего контроля.
— Это шантаж.
— Это журналистика, — Карпенко пожал плечами. — Я не враг, капитан. Я хочу того же, что и вы. Понять. И, может быть, успеть.
— Успеть что?
— Поговорить с ним до того, как его убьют, или он убьет оставшихся.
За окном шел дождь. Третий день подряд. Москва тонула в серости.
— Осталось трое, — сказал он наконец. — Вдовин, Ливандовский, Мерзоев. Если Воронов продолжит в том же темпе, неделя, максимум две. А потом? А потом он либо исчезнет, либо придет за последним и остановится.
— Вы думаете, он остановится?
Карпенко покачал головой.
— Нет, люди, прошедшие такое, не останавливаются. Они идут до конца, а потом? Потом им незачем жить.
Зотов вспомнил пустые глаза Воронова. Вежливую улыбку, от которой становилось холодно. Идеальные, стерильные показания. Человек, который уже мёртв внутри.
— У меня есть адрес Ливандовского, — сказал Зотов. — Артур Янович, 25 лет. Сын замдиректора Внешторгбанка. Был в той компании, но, по словам свидетеля, не бил. Стоял в стороне.
— Думаете, для Воронова это имеет значение?
— Не знаю. Но Ливандовский — единственный, кто может заговорить. Остальные будут молчать до последнего. А этот... Этот, может, хочет очистить совесть.
Карпенко кивнул.
— Едем вместе?
Зотов помедлил, потом встал.
— Едем.
Ливандовский жил на Фрунзенской набережной, в сталинской высотке с видом на реку. Консьерж долго изучал удостоверение Зотова. Потом нехотя пропустил. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, домработница.
— Артур Янович дома?
— Он... он нездоров, не принимает.
— Милиция.
Зотов показал удостоверение снова.
— Это срочно.
Женщина исчезла в глубине квартиры. Через минуту вернулась.
— Проходите, вторая дверь налево.
Ливандовский сидел в кресле у окна, бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами. На столике рядом початая бутылка коньяка и пепельница, полная окурков.
— Я ждал, — сказал он, не поворачиваясь. — Ждал, когда придете. Или он.
— Вы знаете, кто убивает ваших друзей?
— Друзей? — Ливандовский рассмеялся, сухо, надтреснуто. — Они никогда не были мне друзьями. Я просто был рядом. В неправильном месте, в неправильное время.
— Расскажите о той ночи.
Ливандовский наконец повернулся. Глаза красные, воспаленные.
— Вы правда хотите знать? Или просто ищете за что посадить?
— Я хочу понять.
Долгая пауза. Потом Ливандовский потянулся к бутылке, налил коньяк в стакан, выпил залпом.
— Мы были пьяные, как обычно. Красильников предложил развлечься. Поехали к Звездному, там всегда толпа после сеанса. Выбрали двоих, случайно, просто попались под руку. И... и началось. Восемь на двоих. Одного держали, второго...
Он замолчал.
— Я не бил, клянусь, не бил, но я и не остановил. Стоял и смотрел. А они... они смеялись. Красильников, Царев, Голубев смеялись, пока забивали человека насмерть.
Карпенко молчал, только диктофон в кармане тихо жужжал.
— Потом приехала милиция. Нас отпустили через два часа. Папы позвонили, кому надо. Дело закрыли. И мы... Мы продолжили жить. Как будто ничего не было. А теперь...
Ливандовский посмотрел на Зотова, и в его глазах было что-то похожее на облегчение.
— А теперь он пришел. За каждым из нас. И знаете что? Я не убегаю, не прячусь, потому что он прав. Прав убивать, прав не прощать.
Тишина.
— Где Вдовин и Мерзоев? — спросил Зотов.
— Вдовин уехал в Ленинград к родственникам. Думает, там безопасно.
— Мерзоев?
Ливандовский усмехнулся.
— Мерзоев нанял охрану. Три человека круглосуточно. Живет на даче отца в Жуковке. Думает, что стены спасут.
— Жуковка, — повторил Зотов.
— Да, правительственный поселок. Охрана на въезде. Заборы, камеры, крепость.
Зотов переглянулся с Карпенко.
Крепость. Но для человека, который шесть лет брал крепости в Афганистане, это не препятствие. Это вызов. Они вышли на набережную. Дождь прекратился, но небо оставалось свинцовым.
— Что будете делать? — спросил Карпенко.
Зотов не ответил. Он смотрел на реку, на серую воду, несущую мусор к мосту.
— Я должен его остановить, — сказал он наконец. — Это моя работа.
— А если не сможете?
Зотов повернулся к журналисту.
— Тогда хотя бы расскажите правду. Всю правду. Не только о том, что он сделал, но и о том, почему.
Карпенко кивнул.
— Расскажу.
Зотов достал из кармана сложенный в четверо лист. Список из восьми имен. Пять вычеркнуты, осталось три. Вдовин, Ливандовский, Мерзоев. Один из них в Ленинграде. Второй ждет смерти в квартире на Фрунзенской. Третий прячется за заборами Жуковки. А где-то в Москве сержант Воронов заступает на ночную смену, надевает форму, берет табельное оружие и ждет. Охотник, который сам стал добычей. Или добыча, которая думает, что охотится. Зотов не знал. Но времени на раздумья не осталось.
Жуковка встретила их тишиной. Не той живой тишиной, которая бывает в подмосковных поселках весной. С птицами, с шорохом ветра в соснах, с далеким лаем собак. Нет. Это была тишина мертвая, искусственная. Тишина за высокими заборами, за камерами наблюдения, за охраной на въезде. Тишина страха. Зотов предъявил удостоверение на КПП. Охранник, крепкий мужик в штатском, но с выправкой, долго изучал документы, потом позвонил куда-то, потом снова изучал.
— Цель визита — опрос свидетеля по уголовному делу.
— Какому делу?
— Это конфиденциальная информация.
Охранник посмотрел на Зотова, на его помятый плащ, на яву в уголке рта, потом на Карпенко, который остался в машине.
— Журналист не пройдет. Он подождет здесь.
Еще один звонок. Еще одна пауза.
— Проезжайте. Участок 47. Вас встретят.
Дача Мерзоевых стояла в глубине поселка. Двухэтажный кирпичный дом за трехметровым забором. Не самая большая, не самая роскошная. Но Зотов знал, что здесь, в Жуковке, даже скромность стоила столько, сколько обычный человек не заработает за всю жизнь. У ворот курили двое. Плечистые, коротко стриженные, в одинаковых кожаных куртках. Один с характерной выпуклостью подмышкой. Охрана. Зотов вышел из машины, снова показал удостоверение.
— Капитан Зотов, Гагаринское РУВД. Мне нужно поговорить с Тимуром Мерзоевым.
Охранники переглянулись.
— Хозяин не принимает.
— Это не светский визит, это допрос свидетеля.
— У вас есть повестка?
— У меня есть удостоверение сотрудника милиции и пять трупов.
Зотов затянулся, выпустил дым.
— Хотите, чтобы шестой нашли здесь?
Пауза. Один из охранников достал рацию, отошел в сторону, заговорил в полголоса. Зотов ждал, разглядывая забор. Кирпич. Колючая проволока поверху. Камера на углу. Серьезно. Но не серьезнее, чем кишлак в Панжширском ущелье.
— Проходите, — сказал охранник, вернувшись. — Оружие оставьте.
Зотов расстегнул кобуру, отдал табельный ПМ.
Его провели через калитку, по дорожке из красного кирпича, мимо подстриженных кустов, к дому. Внутри пахло деньгами. Не в переносном смысле, буквально. Кожа, дерево, дорогой табак, французский одеколон. Зотов никогда не был в таких домах. Он вырос в коммуналке на Таганке, и вся его жизнь прошла между кабинетами РУВД и хрущевскими квартирами, где пахло щами и стиральным порошком. Это был другой мир. Мир, где можно забить человека насмерть и через две недели забыть об этом.
Тимур Мерзоев ждал в гостиной. Двадцать три года. Смуглый, черноволосый, с тонкими усиками и золотой цепью толщиной в палец. Красивый. Той южной красотой, которая нравится женщинам. Но сейчас эта красота была испорчена страхом. Мерзоев сидел в кресле, но не расслабленно. На краю, готовый вскочить. Глаза бегали. Пальцы теребили край шелкового халата. За его спиной стоял третий охранник.
— Капитан Зотов, — представился Зотов, садясь напротив. — Я веду дело об убийствах Красильникова, Голубева, Царева, Нечаева и исчезновения Ефремова.
При каждом имени Мерзоев вздрагивал, как от удара.
— Я ничего не знаю.
— Знаете.
Зотов достал блокнот.
— 14 октября 1989 года. Кинотеатр «Звёздный». Вы были там?
Мерзоев облизнул губы.
— Я не понимаю, о чём вы.
— Понимаете?
Зотов открыл блокнот, хотя знал всё наизусть.
— Андрей Воронов. 19 лет. Студент МАИ. Множественные ушибы. Перелом основания черепа. Разрыв селезёнки. Умер в реанимации через шесть часов. Восемь человек на одного. Вы — один из восьми.
— Это... это было давно. Дело закрыто.
— Дело закрыто, а люди мертвы.
Зотов посмотрел Мерзоеву в глаза.
— Вы ведь понимаете, кто их убивает?
Молчание.
— Сергей Воронов, старший брат, ветеран Афганистана. Шесть лет войны, три ранения. Орден Красной Звезды.
Зотов говорил медленно, давая каждому слово впитаться.
— Он работает сержантом ППС в Гагаринском районе. В том самом районе, где живут... Жили ваши друзья.
Мерзоев побледнел. Под смуглой кожей проступила серость.
— Я... У меня охрана. Три человека круглосуточно.
— Ефремов тоже был под охраной. Сын генерала из генштаба.
Зотов покачал головой.
— Его не нашли до сих пор.
— Здесь Жуковка! Правительственный поселок! Охрана на въезде!
— Воронов брал кишлаки в Панджшере. Думаете, ваш забор его остановит?
Мерзоев вскочил, заметался по комнате. Охранник за его спиной напрягся, но остался на месте.
— Что вы хотите? Зачем пришли?
— Хочу, чтобы вы рассказали правду.
Зотов не повышал голоса.
— Что произошло 14 октября? Кто бил? Кто организовал? Почему? Зачем?
— Какая разница? Они все равно мертвы!
— Потому что если я пойму, может быть, смогу остановить Воронова.
— А если не сможете?
Зотов пожал плечами.
— Тогда хотя бы будет записано, за что вы умерли.
Мерзоев остановился, посмотрел на Зотова долго, пристально.
— Вы ведь не собираетесь меня защищать? — сказал он тихо. — Вы пришли посмотреть, как на зверя в клетке.
Зотов не ответил.
— Хорошо.
Мерзоев сел обратно в кресло. Руки дрожали.
— Хорошо, я расскажу.
Рассказ занял двадцать минут. Зотов слушал молча, делая пометки в блокноте. История была простой и страшной, как все истории о том, как обычные люди становятся убийцами. Вечер. Кинотеатр. Компания молодых людей, сыновья замминистров, генералов, директоров, золотая молодежь, неприкасаемые. Они вышли после сеанса, веселые, пьяные, ищущие приключений. И нашли. Андрей Воронов стоял у входа, ждал друга. Обычный парень в обычной куртке. Кто-то из компании толкнул его плечом. Он что-то сказал в ответ. Не грубо, просто сказал. Этого хватило.
— Красильников начал, — говорил Мерзоев, глядя в пол. — Он всегда начинал. Ему нравилось унижать. Тех, кто слабее. Тех, кто не мог ответить. Он толкнул этого парня, обозвал. Парень не испугался. Это Красильникова взбесило.
— Дальше?
— Дальше, — Мерзоев сглотнул. — Ефремов ударил первым, потом Нечаев, потом все.
— И вы?
Пауза.
— Я ударил дважды. Может, трижды, не помню.
— Не помните.
— Там было...
Мерзоев поднял глаза. В них стояли слезы.
— Там было как в тумане. Все кричали, били. Он упал, а мы продолжали. Ногами, по голове, по животу. Кто-то смеялся. Красильников смеялся.
Зотов почувствовал, как сжимаются кулаки. Заставил себя расслабиться.
— А потом?
— Потом кто-то крикнул: «Менты!» Мы побежали, сели в машины и уехали.
Мерзоев схлипнул.
— Я думал, думал, он встанет, отряхнется и уйдет. Я не думал, что он...
— Умрет?
Мерзоев закрыл лицо руками.
— Он был живой, когда мы уходили. Живой!
Зотов смотрел на него. На этого двадцатитрехлетнего мальчика в шелковом халате с золотой цепью, с охраной за спиной. Мальчика, который полгода назад забил человека насмерть и думал, что это сойдет ему с рук. И сошло бы, если бы не брат.
— Кто звонил? — спросил Зотов. — Кто звонил сверху, чтобы закрыли дело?
Мерзоев опустил руки. Лицо было мокрым от слез.
— Отец Красильникова. Замминистра. Он все организовал. Сказал, мы дети, ошиблись. Не надо ломать нам жизнь из-за какого-то...
Он осекся.
— Какого-то? Из-за какого-то никого. Так он сказал. Из-за какого-то никого.
Зотов закрыл блокнот. Встал.
— Спасибо за показания.
— И все? — Мерзоев вскочил. — Вы уходите? А как же я? А что вы? Защитите меня. Арестуйте Воронова. Сделайте что-нибудь.
Зотов посмотрел на него долго, внимательно.
— Знаете, — сказал он наконец, — я восемнадцать лет в органах, видел всякое — маньяков, насильников, убийц. Но вы...
Он покачал головой.
— Вы даже не понимаете, за что умрете. Не за то, что били. За то, что до сих пор думаете: он был никто.
— Я не думаю. Я раскаиваюсь.
— Раскаиваетесь?
Зотов усмехнулся.
— Вы наняли охрану, спрятались за забором. Вы не в церковь пошли, вы в крепость забились. Это не раскаяние, это страх.
Он повернулся к двери.
— Подождите!
Зотов остановился.
— Вы можете его остановить?
— Не знаю.
— Но вы попытаетесь?
Зотов обернулся.
— Я попытаюсь его найти, а остановить...
Он пожал плечами.
— Человека, которому нечего терять, остановить трудно. Человека, который уже мертв внутри, невозможно.
Он вышел, не оглядываясь. Карпенко ждал у машины. Курил.
— Ну, поехали.
Они выехали из Жуковки молча. Только на шоссе Карпенко спросил:
— Что он рассказал?
— Все.
Зотов смотрел на дорогу.
— Как били, как смеялись. Как убежали и думали, что все обойдется.
— Обошлось?
— На полгода.
Карпенко кивнул.
— Напишете об этом? — спросил Зотов.
— Напишу, когда все закончится.
— Когда закончится?
Карпенко не ответил. Он смотрел в боковое зеркало, на удаляющиеся ворота Жуковки, на сосны, на серое небо.
— Знаете, — сказал он наконец, — в Афгане была поговорка. Крепость берут не те, кто сильнее, а те, кому некуда отступать.
Зотов промолчал. Он думал о Воронове. О сержанте ППС, который каждый день надевает форму, патрулирует улицы, отдает честь начальству и ждет. Ждет ночи. Ждет своего часа. Где он сейчас? На дежурстве? В своей пустой квартире в Подольске? Или уже здесь, в Жуковке? Изучает подходы, считает охранников, выбирает момент. Три охранника, забор, камеры, правительственный поселок. Для обычного человека крепость. Для человека, который шесть лет воевал в горах Афганистана, задача. И Зотов знал: Воронов ее решит. Вопрос только — когда?
Телефон в кабинете Зотова зазвонил в три часа ночи.
— Капитан Зотов?
— Это дежурный по области. У нас труп в Жуковке.
Зотов почувствовал, как холодеют пальцы.
— Кто?
— Охранник. Один из трех. Остальные двое в больнице, без сознания. А хозяин дачи...
Пауза.
— Хозяин дачи пропал.
Мерзоева нашли на рассвете. Точнее, то, что от него осталось. Тело лежало в овраге за поселком, в трехстах метрах от забора с камерами и колючей проволокой. Руки связаны за спиной. На груди вырезанная звезда с пятью лучами. Эмблема Ограниченного контингента советских войск в Афганистане. Зотов стоял над трупом и курил. Пальцы не дрожали, он уже привык. Шесть. Шесть из восьми.
— Охранники? — спросил он у местного участкового.
— Двое в реанимации. Третий умер по дороге в больницу, черепно-мозговая.
— Как он прошел?
Участковый развел руками.
— Через лес. Забор перерезал в слепой зоне. Между камерами есть участок в четыре метра. Охрану снял за двенадцать секунд. Мы по записям смотрели. Двенадцать секунд на троих.
Двенадцать секунд. Зотов вспомнил личное дело Воронова. Шесть лет в горах Панжшира. Три ранения. Орден Красной Звезды за ночной рейд, когда его группа взяла укрепленный кишлак. Двадцать два моджахеда. Ни одного выстрела. Двенадцать секунд — это еще медленно.
Карпенко ждал у входа в морг.
— Видел? — спросил Зотов.
— Видел.
Журналист выглядел бледным.
— Я думал, что после Афгана меня ничем не удивишь.
— Ошибся.
— Он не мучил его.
— Что?
— Мерзоева не мучил. Смерть быстрая, удавка, как всегда. Звезду вырезал уже после.
Карпенко достал сигарету, закурил.
— Это должно меня успокоить?
— Это должно вам кое-что объяснить.
Зотов прислонился к стене.
— Он не садист, не маньяк. Он исполнитель. Выносит приговор и приводит в исполнение. Без удовольствия, без злорадства. Как на войне. На войне убивают врагов. А они кто?
Карпенко не ответил.
К вечеру Зотов получил список оставшихся. Двое. Вдовин Роман Григорьевич, двадцать три года. Сын заместителя председателя Мосгорисполкома. После убийства Красильникова срочно уехал в Ленинград. К тетке. Адрес засекречен. Ливандовский Артур Янович. Двадцать пять лет. Сын директора НИИ точного машиностроения. Единственный из «Золотой восьмерки», кто не бил Андрея Воронова. Стоял в стороне. Смотрел. Зотов перечитал показания Лукьянова. Ливандовский не бил, стоял и смотрел. Когда Андрей упал, он сказал: «Хватит, пацаны», но его не послушали.
«Хватит, пацаны». Зотов потер виски. Ливандовский не убивал, но и не остановил. Не вызвал скорую, не пошел в милицию. Просто смотрел. Достаточно ли этого для смертного приговора? Для суда — нет. Для Воронова?
Ливандовский жил на Ломоносовском проспекте в сталинской высотке с консьержем и решетками на окнах первого этажа. Зотов приехал без предупреждения. В девять вечера, когда уже стемнело. Дверь открыла женщина лет пятидесяти. Мать.
— Артур Янович дома? А вы кто?
Зотов показал удостоверение. Женщина побледнела.
— Он... он ничего не сделал. Он хороший мальчик.
— Я знаю, мне нужно с ним поговорить.
Ливандовский ждал в гостиной. Худой, сутулый, с темными кругами под глазами. Совсем не похож на золотую молодежь. Скорее на студента-заочника после сессии.
— Вы из-за Мерзоева? — спросил он сразу.
— Да.
— Я слышал. По радио не говорят, но слухи.
Зотов сел напротив.
— Вы знаете, кто это делает?
Ливандовский кивнул.
— Брат того парня, Воронов.
— Откуда?
— Красильников рассказывал. Еще в январе, после Царева. Сказал, это брат. Он в ментовке работает, где-то в нашем районе. Смеялся еще. Говорил, что он нам сделает? Мы же неприкасаемые.
— Неприкасаемые.
Зотов вспомнил труп Красильникова в белом «Мерседесе». Синюю борозду на шее. Звезду на груди.
— Почему вы не уехали?
Ливандовский поднял голову.
— Куда?
— Вдовин в Ленинграде. Ефремов пытался спрятаться на даче в Барвихе. Не помогло. Мерзоев сидел за тремя охранниками. Тоже не помогло. Но вы здесь.
— Потому что это бессмысленно.
Зотов замолчал.
— Вы его не знаете, — продолжил Ливандовский. Голос ровный, почти спокойный. — Я про Афган читал, про таких, как он. Они не останавливаются. Никогда. Можно уехать в Ленинград, в Сочи, в Магадан. Он найдет. Может, через месяц. Может, через год, но найдет.
— Вы могли бы попросить защиту?
— У кого?
Ливандовский усмехнулся.
— У милиции? Он сам милиционер. У отца? Отец сказал: разбирайся сам, я тебя предупреждал.
— Знаете, что он мне сказал, когда узнал про того студента?
— Что?
— Ты идиот, Артур. Ты связался с отморозками и теперь расхлебывай.
— Ваш отец знал?
— Все знали, все родители. Красильников-старший дело закрыл за две недели. Думаете, он не понимал, что его сын — убийца?
Зотов молчал.
— Я не бил его, — сказал Ливандовский тихо. — Того парня, Андрея. Стоял и смотрел. Как трус. Как последняя сволочь. Мог позвонить в скорую, не позвонил. Мог закричать, промолчал. Мог потом пойти в милицию, не пошел.
Он посмотрел Зотову в глаза.
— Знаете, что самое страшное? Я даже не помню его лица. Того парня. Помню только, как он лежал на асфальте и хрипел. А я стоял и думал: надо уйти, пока менты не приехали.
— Зачем вы мне это рассказываете?
— Потому что вы первый, кто спросил.
Зотов вышел из подъезда в одиннадцатом часу. Ночь была холодной, мартовской. Снег еще не сошел. Лежал грязными кучами вдоль тротуара. Фонари горели через один. Он закурил, глядя на темные окна высотки. Ливандовский не врал. Зотов видел достаточно лжецов, чтобы отличить. Этот не врал. Он действительно ждал. Ждал Воронова. Ждал смерти. Как приговоренный, который устал от камеры смертников и хочет, чтобы все закончилось.
— Капитан Зотов.
Голос из темноты. Спокойный, ровный. Зотов обернулся. Он стоял в тени между фонарями. Высокий, широкоплечий, в милицейской шинели. Фуражка надвинута на глаза, руки в карманах. Сержант Воронов.
— Я знал, что вы придете к нему, — сказал Воронов. — Рано или поздно.
Зотов не двигался. Табельный ПМ в кобуре, но достать полторы секунды. Воронов за это время убьет трижды.
— Вы следили за мной?
— За ним.
Воронов кивнул на окна Ливандовского.
— Уже неделю.
— Почему не... не убил?
Воронов чуть улыбнулся. Зотов вспомнил слова соседки. Страшно улыбается.
— Потому что он не бил, стоял и смотрел.
— Это меняет дело?
— Для меня — да.
Они стояли в десяти метрах друг от друга. Зотов у подъезда, Воронов в тени.
— Осталось двое, — сказал Зотов. — Ливандовский и Вдовин.
— Один.
— Что?
— Вдовин умер сегодня утром. В Ленинграде. Несчастный случай.
Упал с моста. Зотов почувствовал, как холодеет внутри.
— Вы были в Ленинграде?
— Вчера. Семь из восьми. Семь трупов за пять месяцев. И один оставшийся наверху, в квартире с решетками на окнах.
— Что вы собираетесь делать с Ливандовским?
Воронов долго молчал.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Впервые за полгода не знаю.
Он вышел из тени. Зотов увидел его лицо. Усталое, постаревшее, с глубокими морщинами вокруг глаз.
— Двадцать восемь лет, а выглядит на сорок пять.
— Он не бил Андрея, — сказал Воронов. — Я проверял. Опрашивал свидетелей. Ливандовский сказал правду. Ливандовский стоял в стороне. Даже пытался остановить. Но не остановил.
— Нет.
— И не вызвал скорую.
— Нет.
— И молчал полгода.
— Да.
Зотов достал сигарету. Руки не дрожали, он сам удивился.
— Знаете, что он мне сказал? Ливандовский, что не помнит лица вашего брата, помнит только, как тот хрипел на асфальте.
Воронов не ответил.
— Он ждет вас, — продолжил Зотов. — Не прячется, не бежит, просто ждет. Говорит, бессмысленно убегать от человека, который шесть лет воевал в Афгане.
— Умный.
— Он сказал, что заслуживает смерти, за трусость, за молчание.
Воронов смотрел на окна высотки.
— Мой брат был хорошим человеком, — сказал он тихо. — Учился на инженера. Хотел строить самолеты. Мечтал, что когда-нибудь его самолет полетит в космос.
Он помолчал.
— Ему было девятнадцать. Он ждал друга у кинотеатра, просто стоял и ждал, а потом пришли восемь пьяных ублюдков и забили его насмерть. Потому что могли, потому что им было скучно, потому что знали, им ничего не будет. И ничего не было, до января ничего.
Зотов затушил сигарету.
— Что теперь?
Воронов повернулся к нему.
— Теперь?
— Теперь я закончу.
— Ливандовский?
— Нет.
Зотов не понял.
— Остался один, — сказал Воронов. — Тот, кто закрыл дело. Тот, кто позвонил сверху и сказал: отпустите их. Это хорошие мальчики из хороших семей.
— Кто?
Воронов улыбнулся.
— Вы знаете, капитан. Вы с самого начала знали.
Исчез в темноте, бесшумно, как тень. Зотов стоял один посреди пустой улицы. Он думал о звонке, который закрыл дело Андрея Воронова за две недели. О человеке, который этот звонок сделал. О том, что этот человек не мажор, не сын замминистра. Не золотая молодежь. Этот человек носит погоны.
Телефон в кабинете Зотова зазвонил в шесть утра.
— Капитан, это Карпенко. Включите радио.
— Что случилось?
Пауза.
— Красильников-старший, замминистра внешней торговли. Найден мертвым в своем кабинете.
Зотов медленно опустился на стул.
— А неофициальная?
— Синяя борозда на шее и звезда на груди.
Зотов положил трубку. Красильников-старший, замминистра. Тот самый, что сидел в кресле и говорил: «Найдите убийцу любой ценой». Тот самый, чей звонок закрыл дело Андрея Воронова за две недели. Зотов встал, подошел к окну. Москва просыпалась. Серое мартовское утро. Первые троллейбусы, редкие прохожие. Обычный день. Для всех, кроме него.
Он понял. Воронов с самого начала знал. Знал, что убийцы — только инструмент, что настоящий виновник — тот, кто дал им безнаказанность, кто позвонил и сказал: «Закройте дело, это хорошие мальчики». Красильников защищал сына. И этим убил Андрея во второй раз.
К девяти утра здание на Старой площади оцепили. Черные «Волги» выстроились вдоль тротуара. Люди в штатском курили у входа, переговариваясь в полголоса. Зотов показал удостоверение на трех постах, прежде чем его пропустили в кабинет. Красильников сидел за столом. Голова откинута назад, глаза открыты. На шее тонкая синяя борозда, уже знакомая. Рубашка расстегнута, и на груди звезда. Пятиконечная с лучами. Эмблема Ограниченного контингента советских войск в Афганистане.
— Сердечный приступ, значит, — сказал кто-то за спиной.
Зотов обернулся. Майор Зимин стоял в дверях, бледный как мел.
— Официальная версия утверждена наверху, — Зимин понизил голос. — Инфаркт на рабочем месте. Переутомление. Стресс после гибели сына.
— А это? — Зотов кивнул на звезду.
— Этого не было.
— Я вижу это прямо сейчас.
Зимин подошел ближе.
— Капитан. Послушай меня внимательно. Через час сюда приедет комиссия. Тело заберут. Никакой звезды не будет. Никакой борозды. Никакого убийства. Валентин Павлович Красильников скончался от острой сердечной недостаточности. Точка.
— А дело?
— Какое дело?
Зотов молчал.
— Дело номер 1147-90, — продолжил Зимин. — Серия убийств. Красильников, Царев, Голубев, Нечаев, Ефремов. И пропавший без вести Ефремов. Знаешь, что с ним будет? Закроют. Закроют. За отсутствием подозреваемых. Все фигуранты — жертвы несчастных случаев и бытовых конфликтов. Никакой связи между ними нет. Никакого серийного убийцы нет. Ничего нет.
Зотов посмотрел на мертвого Красильникова.
— Почему?
Зимин вздохнул.
— Потому что если есть убийца, его надо искать. Если его найдут, будет суд. Если будет суд, всплывет, за что он убивал. Восемь мажоров забили насмерть студента. Дело закрыли по звонку. Родители знали и молчали. Как думаешь, кому нужен такой скандал сейчас, когда все и так трещит по швам?
Он положил руку Зотову на плечо.
— Ты хороший следователь, Игорь. Восемнадцать лет, без единого пятна. Не порт себе жизнь. Забудь.
— А Воронов?
Зимин помолчал.
— Какой Воронов?
— Сержант ППС.
Воронов Сергей Павлович не явился на утреннее построение, не явился на дневное, не отвечал на звонки. Когда наряд приехал в Подольск, квартира номер семь на улице Кирова была пуста. Вещи на месте, документы на месте. Награды, Орден Красной Звезды, Медаль за отвагу, аккуратно разложены на столе. Рядом лежала тетрадь.
Зотов приехал через два часа. Отослал наряд, остался один. Тетрадь была обычная, школьная, в клетку. На обложке ничего. Внутри списки, даты, адреса. Расписание дежурств охраны Мерзоева. Маршруты передвижения Красильникова-младшего. Схема подземного перехода у метро Проспект Вернадского. На последней странице восемь имен. Семь вычеркнуты. Восьмое. Ливандовский Артур Янович. Обведено кружком. Рядом приписка. Не бил. Стоял. Сказал: «Хватит». Не послушали. Виноват, но не убийца. Пусть живет. Пусть помнит.
Зотов перевернул страницу. Там было письмо.
«Капитан, вы честный человек. Я видел таких в Афгане. Мало, но были. Которые не воровали, не продавали, не подставляли своих. Которые делали работу, даже когда знали, что она бессмысленна. Вы знали, кто я, с самого начала. Могли сдать. Не сдали. Не потому что трус, потому что понимали, я не маньяк, не псих, не жертва афганского синдрома, как напишут в газетах. Я просто человек, у которого убили брата. Единственного человека, ради которого стоило возвращаться. Андрей хотел строить самолеты. Он рисовал их в детстве. Странные, с крыльями, как у птиц. Говорил, что когда-нибудь люди будут летать на Марс, и его самолет полетит первым. Ему было девятнадцать. Он никому не сделал зла. Он просто стоял у кинотеатра и ждал друга. А потом пришли восемь ублюдков и забили его насмерть. Ногами. Потому что были пьяные. Потому что им было скучно. Потому что могли. И им ничего не было.
Я ходил к следователю, он сказал, дело закрыто. Я спросил, как закрыто? Есть свидетель, есть имена? Он сказал, звонок сверху. Хорошие мальчики из хороших семей, не надо портить им жизнь. А Андрею можно было? Я не жалею о том, что сделал, ни об одном из них. Они знали, что убили человека. Знали и жили дальше. Ездили на папиных машинах, пили папино шампанское, трахали девочек из хороших семей. Смеялись. Теперь не смеются. Красильников-старший закрыл дело. Он знал, что его сын убийца. Знал и защитил. Позвонил куда надо, сказал, что надо. И мой брат стал никем. Статистикой. Бытовым конфликтом с летальным исходом. Я вернул ему долг.
Вы спросите, что теперь? Теперь ничего. Я сделал то, зачем вернулся. Шесть лет войны, чтобы научиться убивать. Полтора года в милиции, чтобы найти их всех. Пять месяцев, чтобы закончить. Я устал, капитан. Устал еще там, в горах под Кандагаром, когда понял, что мы воюем непонятно за что и непонятно с кем. Устал, когда вернулся и увидел, что здесь все то же самое, только без автоматов. Сильные бьют слабых, богатые покупают бедных, а закон — для тех, кто не может откупиться. Я не герой, не мститель из кино, просто человек, которому нечего терять. Теперь совсем нечего. Не ищите меня. Не найдете. С. В.»
Зотов долго сидел неподвижно. Потом достал зажигалку и поднес к тетради. Бумага занялась быстро, сухая, старая. Пламя съело списки, схемы, имена. Съело письмо. Когда от тетради остался только пепел, Зотов встал и вышел.
Карпенко ждал его у подъезда.
— Но... Ничего. Совсем ничего?
Зотов закурил.
— Он ушел. Документы оставил, награды оставил. Исчез. Куда? Не знаю. И знать не хочу.
Карпенко помолчал.
— Я напишу статью.
— Какую статью? О чем?
— О серии сердечных приступов среди золотой молодежи Москвы?
— О справедливости.
Зотов повернулся к нему.
— Справедливости не бывает, Карпенко. Бывает закон. И бывает то, что сильнее закона.
— Деньги, связи, звонки сверху. А справедливость — это сказка для детей.
— Воронов так не думал.
— Воронов мертв.
— Мы не знаем этого.
— Знаем.
Зотов затянулся.
— Он умер там, в Афгане. Или когда вернулся и узнал про брата. Или когда ходил к следователю и услышал: «Дело закрыто». Тело еще двигалось, но человека уже не было. Была только цель. А теперь? Теперь цели нет.
Они стояли молча, глядя на серую пятиэтажку.
— Что будет с делом? — спросил наконец Карпенко.
— Закроют. Уже закрыли. Никаких серийных убийств не было. Никакого мстителя не было. Красильников умер от инфаркта, остальные несчастные случаи.
— А Ливандовский?
Зотов вспомнил обведенное имя в тетради.
— Пусть живет. Пусть помнит. Ливандовский будет жить. До старости. И каждую ночь будет видеть лицо девятнадцатилетнего парня, которого забивали ногами, пока он стоял и смотрел.
— Это наказание?
— Это хуже наказание.
Дело номер 1147-90 было закрыто 28 марта 1990 года. Официальная формулировка: «За отсутствием события преступления». Сержант ППС Воронов С. П. был объявлен в розыск как дезертир. Через полгода розыск прекратили в связи с невозможностью установить местонахождение. Тело так и не нашли.
Капитан Зотов уволился из органов в мае 1991-го. Официально по состоянию здоровья. Язва. Карпенко написал статью. Не о Воронове, а о золотой молодежи Москвы. О закрытых делах, о звонках сверху. Статью не напечатали. Через год, когда Союз развалился, она уже никого не интересовала.
Ливандовский Артур Янович эмигрировал в 1992 году. Говорят, живет где-то в Германии. Не женился, детей нет. Работает бухгалтером в маленькой фирме. Иногда по ночам он просыпается от одного и того же сна. Октябрьская ночь. Кинотеатр «Звездный». Парень лежит на асфальте, закрывая голову руками. Вокруг смех, крики, глухие удары. И он стоит в стороне и молчит.
Где-то, может, в России, может, за ее пределами, живет человек без документов и без прошлого. У него три шрама от пулевых ранений и пустые глаза человека, который видел слишком много. Иногда он смотрит на небо и думает о самолетах. О странных самолетах с крыльями, как у птиц, которые когда-нибудь полетят на Марс. И о мальчике, который их рисовал.
Дело номер 1147-90 закрыто.