Май 1981 года
Черёмуха в том году зацвела буйно — не по-обычному.
Варвара вышла на крыльцо утром и замерла. Всё дерево было усыпано белыми гроздьями, будто кто-то огромный рассыпал над ним снег. Ветви гнулись под тяжестью цветов, и запах стоял такой, что кружилась голова — сладкий, густой, пьянящий. Пчёлы гудели над ними целым роем, и этот гул смешивался с утренней тишиной в странную, тревожную музыку.
— Нюрка! — крикнула Варвара. — Иди смотри!
Нюрка вышла, зажмурилась от солнца, потом открыла глаза и долго смотрела на дерево.
— Бабушка радуется, — сказала она тихо. — За тебя радуется.
— За меня?
— Ты ж замуж выходишь. А черёмуха — она наше родовое дерево. Все важные события отмечает.
Варвара провела рукой по животу — уже заметно округлившемуся под старым сарафаном. Там, внутри, толкалось что-то живое, тёплое, родное. Сергей знал. Обрадовался так, что на руки её подхватил и кружил по двору, пока она не закричала: «С ума сошёл, уронишь!»
Свадьбу решили играть в июне, после Троицы. Варваре не хотелось пышного гулянья — стеснялась и живота, и того, что Любки не будет. Любка написала, что приехать не сможет — учёба, экзамены, к тому же Андрей обещал приехать к ней на всё лето. «Вы уж там без меня, — писала она. — Я за вас свечки поставлю. Вы главное счастливы будьте».
— Без неё как-то... — Варвара вертела в руках письмо. — Неправильно.
— Ничего, — успокаивала Нюрка. — Она зато свое счастье строит. А приедет ещё. Нарадуемся.
Тётка Зина взяла организацию свадьбы в свои руки.
— У вас мужика в доме нет, — говорила она, деловито распоряжаясь. — Кто столы собирать будет? Кто готовить? Я всё организую. Ты, Варвара, не думай, я не со зла, я по-соседски. Бабка твоя меня, бывало, выручала, теперь я должок отдаю.
И она отдавала. Столы накрыли во дворе, под черёмухой. Соседи тащили кто что мог — кто банку солёных огурцов, кто бутыль самогона, кто пирогов с капустой. Дядька Петя приволок магнитофон с кассетами и обещал быть «за звукорежиссёра».
Сергей приехал за Варварой на видавшей виды «Ниве», которую одолжил у знакомого. Сам он был в костюме — единственном, купленном специально для этого дня, тёмно-синем, с чужого плеча сидевшем мешковато, но Серёжа от этого был только роднее. Волосы прилизаны, в руках букет полевых ромашек, на лице улыбка от уха до уха.
— Красавица моя, — сказал он, глядя, как Варвара выходит из дома. — Ну прямо королева.
Варвара надела бабушкино платье — старое, кремовое, с кружевами на вороте, которое перешила на себя. В ушах — бабушкины серёжки-капельки, на пальце — то самое колечко. Волосы убрала в высокую причёску, из которой выбивались непослушные пряди.
— Бабушка, — прошептала она, выходя из дома. — Благослови.
Ветка черёмухи качнулась, осыпав её белыми лепестками. Прямо как фатой.
Нюрка стояла на крыльце и улыбалась, а по щекам у неё текли слёзы.
— Ты чего? — Варвара обняла её.
— Радуюсь, — всхлипнула Нюрка. — За тебя радуюсь, дурочка. Иди уже, ждут.
Гуляли до самого вечера. Танцевали под магнитофон, пели частушки, кричали «горько». Сергей пил мало, всё поглядывал на Варвару, будто боялся, что она исчезнет. А под вечер, когда гости разошлись, они сидели вдвоём под черёмухой, обнявшись, и смотрели на звёзды.
— Счастье-то какое, — сказал Сергей. — Варь, а мне не верится. Неужели это всё со мной?
— С нами, — поправила она.
— С нами, — повторил он. — На всю жизнь.
Любка в это время сидела в общежитии и перечитывала Андреевы письма. Сто штук уже накопилось — целая коробка из-под обуви. Она перебирала их, гладила конверты, вдыхала запах — бумагой, табаком, чуть-чуть одеколоном.
— Помешалась ты на своём лейтенанте, — ворчала Верка. — Скоро говорить разучишься, только читать будешь.
— Завидуй молча, — отмахивалась Любка.
Андрей обещал приехать в конце мая. Любка уже всё приготовила: отпросилась с занятий, купила новые туфли (на последние деньги, но такие красивые!), договорилась с комендантшей, что он сможет ночевать у них — ну, не у них, конечно, у Верки с Танькой есть знакомые, они на пару дней съедут.
Она ждала. Каждый день считала. Каждую минуту.
И вот настало двадцать пятое мая.
Он не приехал.
Ни двадцать пятого, ни двадцать шестого, ни двадцать седьмого. Письма перестали приходить. Телефона у Любки не было, звонить некуда. Она металась по комнате, как зверь в клетке, грызла ногти, не спала ночами.
— Может, случилось что? — осторожно предполагала Танька. — Может, заболел?
— Может, — соглашалась Любка, но внутри уже полз холодок.
Верка молчала и смотрела на неё с жалостью.
Через две недели пришло письмо. Одно-единственное, тонкое, в мятом конверте.
Любка вскрыла его дрожащими руками. Читала и не верила глазам.
«Люба, прости. Я долго думал, как тебе написать. Не знаю, с чего начать. Ты хорошая девушка, правда. Но так получилось... Я встретил другую. Мы знакомы давно, ещё до тебя. А тут она написала, что ждёт ребёнка. От меня. Я не могу бросить её, сам понимаешь. Ты прости меня, если сможешь. Я буду помнить тебя всегда. Андрей».
Любка перечитала письмо пять раз. Потом встала, подошла к окну, открыла форточку. Холодный воздух ударил в лицо, но она ничего не чувствовала.
— Любка? — Верка подошла сзади. — Что случилось? Ты чего молчишь?
Любка обернулась. Глаза у неё были сухие, странные, чужие.
— Ничего, — сказала она. — Всё нормально. Просто... ничего.
Она легла на кровать, повернулась лицом к стене и пролежала так до утра. Не плакала. Не говорила. Просто лежала и смотрела в стену.
А утром встала, умылась ледяной водой и пошла на занятия.
Верка с Танькой переглядывались, но молчали. Нина, узнав, в чём дело, только зубы сжала и вышла в коридор курить, хотя никогда не курила.
В деревне о Любкиной беде не знали.
Варвара ходила счастливая, готовилась к родам, перебирала детские вещички — старые, ещё с их времён, бережно хранимые бабушкой. Нюрка возилась с травами, помогала соседям, но всё чаще поглядывала на черёмуху и хмурилась.
— Что ты всё смотришь? — спросила однажды Варвара.
— Дерево плачет, — ответила Нюрка. — По кому-то плачет.
Варвара похолодела.
— По кому?
— Не знаю. Не вижу. Но чувствую.
Она подошла к черёмухе, положила ладонь на ствол, закрыла глаза. Долго стояла так, молча. Потом открыла глаза и сказала:
— Любке плохо. Очень плохо. Надо писать ей. Надо, чтобы она домой приехала.
— С чего ты взяла? — Варвара схватила её за руку. — Нюрка, не пугай!
— Я не пугаю. Я знаю.
Варвара кинулась писать письмо. Длинное, тёплое, зовущее. О том, как цветёт черёмуха, как ждёт Сергей, как растёт живот, как все по ней скучают. «Приезжай, Любка, — писала она. — Хоть на денёк. Мы соскучились. Дом без тебя пустой».
Через неделю пришёл ответ. Короткий, сухой, чужой.
«Варь, всё нормально. Я не могу приехать, учёба. У вас всё хорошо — и слава богу. Целую. Любка».
— Не нормально, — сказала Нюрка, прочитав. — Совсем не нормально.
— Что же делать?
— Ждать. — Нюрка сжала губы. — Она сама приедет, когда сможет. Или когда совсем прижмёт.
Варвара заплакала. Сергей обнял её, прижал к себе, гладил по голове.
— Всё образуется, — шептал он. — Вот увидишь. Всё будет хорошо.
Роды начались в конце июля, в самую жару.
Варвара проснулась ночью от того, что внутри что-то оборвалось и хлынуло водой. Она села на кровати, прислушалась к себе. Нет, показалось? Но тут пришла боль — тянущая, нарастающая, схватила за поясницу и отпустила.
— Серёжа, — позвала она тихо. — Серёжа, кажется, началось.
Сергей вскочил как ошпаренный, заметался по комнате, не зная, за что хвататься.
— Что делать? В больницу? Я мигом, я «Ниву» заведу! Ты потерпи, Варенька, потерпи, я сейчас!
— Погоди, — Варвара даже улыбнулась сквозь боль. — Не суетись. Ещё время есть. Нюрку позови.
Нюрка пришла спокойная, собранная. Посмотрела на Варвару, положила руку на живот, прислушалась.
— Всё хорошо, — сказала она. — Время есть. В больницу успеете. Я с вами поеду.
В районной больнице Варвару приняли сразу. Сергей метался по коридору, курил одну за другой, хотя курить бросил ещё месяц назад. Нюрка сидела на скамейке, сложив руки на коленях, и молчала.
Роды длились долго, почти сутки. Варвара кричала так, что стены дрожали, а потом вдруг затихала, и тогда Сергей готов был лезть на стену от страха. Нюрка гладила его по плечу и повторяла:
— Всё хорошо. Всё будет хорошо. Бабушка с ней.
Утром двадцать восьмого июля родилась девочка. Крупная, крикливая, с тёмным пушком на голове и бабушкиными серыми глазами.
— Назовём Марфой, — сказала Варвара, глядя на дочь. — В честь бабушки.
Сергей кивнул, утирая слёзы. Он держал дочку на руках и боялся дышать, такая она была маленькая и хрупкая.
— Марфа, — повторял он. — Марфушенька. Здравствуй, доченька.
Нюрка стояла в дверях и улыбалась.
— Бабушка радуется, — сказала она. — Я чувствую. Черёмуха цветёт второй раз за лето.
— Не может быть, — Варвара покачала головой.
— А ты приедешь — увидишь.
Она оказалась права. Когда Варвару с дочкой выписали и привезли домой, черёмуха стояла вся в цвету. Среди зелёных листьев белели гроздья — не такие буйные, как весной, но живые, настоящие.
— Чудо, — прошептал Сергей. — Настоящее чудо.
Варвара прижала дочку к груди и заплакала. От счастья.
А Любка в это время сидела в общежитии и писала заявление на академический отпуск.
Она похудела, почернела, глаза провалились. Верка с Танькой боялись к ней подступиться. Даже Нина, которая никогда не лезла в душу, однажды села рядом и сказала:
— Люб, ты как хочешь, а я скажу. Хватит себя хоронить. Ну, оказался гадом — и что? Не ты первая, не ты последняя. Жизнь не кончилась.
— Отстань, — глухо ответила Любка.
— Не отстану. Ты талантливая, ты петь должна. А ты себя в могилу сводишь. Плюнь и разотри. Поезжай домой, отдохни, в себя приди. А осенью вернёшься.
Домой...
Любка подняла глаза. Домой. К Варьке, к Нюрке, к черёмухе. Туда, где всегда ждут. Где можно спрятаться от всего мира.
— Поеду, — сказала она вдруг. — Ты права, поеду.
Она собрала сумку за час. Билет взяла на вечерний поезд. Верка с Танькой помогли донести вещи до вокзала, обняли на прощание.
— Ты это... возвращайся, — сказала Верка. — Мы без тебя тут скиснем.
— Вернусь, — пообещала Любка. — Обязательно вернусь.
Поезд тронулся, унося её в ночь, домой. Любка смотрела в окно на проплывающие огни и думала о том, как же она устала. Как хочется прижаться к Варьке, уткнуться носом в её плечо и выплакать всё. Всё до капли.
Она не знала ещё, что едет не одна. Что внутри неё уже зародилась новая жизнь — маленькая, беззащитная, та самая, о которой говорила баба Шура.
Конец третьей части.
Дорогие читатели!
Подписывайтесь на канал «Жизнь как на ладони», чтобы не пропустить продолжение. Впереди: возвращение Любки домой, страшная правда, которую она привезёт с собой, и новое испытание для сестёр.
Жмите «Подписаться», чтобы оставаться с героями!
А вы когда-нибудь переживали предательство близкого человека? Что помогло вам справиться? Расскажите в комментариях — я читаю каждую историю.