Три сестры и черёмуха.
Сентябрь 1980 года
Любка стояла у окна в коридоре общежития и смотрела на чужой город.
За стеклом моросил мелкий противный дождь. Серое небо нависало над серыми домами, по асфальту ползли троллейбусы, люди в плащах спешили по своим делам, ни разу не подняв головы вверх. Ни одного знакомого лица. Ни одной родной черёмухи. Только запах сырости, машинного дыма и чего-то чужого, неуютного.
— Любка, ты чего нос повесила?
В дверях комнаты появилась рыжая голова. Верка — новая соседка, такая же деревенская, только с другой области, смотрела на неё встревоженно.
— Пошли чай пить, — позвала она. — У меня печенье есть. Мать напекла, с собой дала. Целый пакет.
Верка была похожа на воробья — маленькая, юркая, с торчащими в разные стороны рыжими кудряшками и веснушками во всё лицо. Такая же, как Любка, — с мечтой вырваться, поступить, стать человеком.
— Иду, — Любка отлепилась от подоконника и пошла за ней.
В комнате их жило четверо. Сама Любка, Верка, тихая Танька из Пскова и Нина — местная, городская, которая с самого первого дня смотрела на них, деревенских, свысока.
— Опять свои запасы достали? — Нина скривилась, глядя, как Верка раскладывает на тумбочке печенье и банку с вишнёвым вареньем. — Скоро всю комнату завалите.
— А ты не смотри, — огрызнулась Любка. — Хочешь — ешь, не хочешь — отвернись.
Нина фыркнула и уткнулась в книжку, делая вид, что читает.
Танька сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела в одну точку. Глаза у неё были красные, опухшие.
— Тань, ты опять? — Верка вздохнула, подошла к ней, присела на край кровати. — Ну сколько можно? Мы все скучаем, все плачем, но надо же и есть что-то. Ты сегодня хоть ложку ко рту поднесла?
— Я домой хочу, — прошептала Танька, и голос её дрогнул. — К маме. К братишкам. Я тут не выдержу. Тут всё чужое, холодное... Люди злые...
— Не все злые, — Любка подошла, села с другой стороны, обняла её за плечи. Танька была худенькая, костлявая, вся дрожала мелкой дрожью. — Я тоже хочу домой. И к Варьке, и к Нюрке, и к черёмухе нашей. Скучаю так, что ночью уснуть не могу. Но надо терпеть, Тань. Мы ж ради чего сюда приехали?
— Ради чего? — Танька подняла на неё глаза.
— Ради жизни, — Любка сказала это и вдруг поняла, что это правда. Ради другой жизни. Не той, где коров доить и картошку окучивать, а той, где можно петь. По-настоящему петь, на сцене, для людей.
Танька уткнулась носом ей в плечо и затихла. Верка погладила её по голове. Нина за спиной хмыкнула, но ничего не сказала. Только через минуту буркнула:
— Чайник поставьте, что ли. Холодно.
Это было почти примирение.
Экзамены Любка сдала на четвёрки и пятёрки.
Голос у неё был — бабушка не зря говорила, что Бог поцеловал. Когда она пела на прослушивании, пожилая женщина в приёмной комиссии, с высоким пучком на голове и строгими глазами, закрыла глаза и сидела так всю песню, не шевелясь. Любка пела и думала: «Господи, провалюсь, точно провалюсь, зачем я сюда приехала?»
А когда закончила, женщина открыла глаза и сказала:
— Голос редкий. Чистый, как родник. Сама природа дала. Но сырой, необработанный. Если будешь работать, не жалея себя, — вырастет большая певица. А если лениться — пропадёт даром. Выбирай, девочка.
Любка выбрала работать.
Она вгрызалась в нотную грамоту, зубрила сольфеджио до хрипоты, репетировала в пустых классах по вечерам, когда все уже расходились. Верка тащила её в столовую, а она отмахивалась: «Потом, потом». Возвращалась в общежитие за полночь, падала на кровать и засыпала, не успев раздеться.
Педагог, та самая строгая женщина, которую все боялись, хвалила Любку редко. Чаще ругала, требовала, гоняла до седьмого пота. А Любка была благодарна. Потому что понимала: это шанс. Единственный. Другого не будет.
Письма от Варвары приходили каждую неделю. Любка читала их по ночам, при свете маленького ночника, чтобы никто не видел, как по щекам текут слёзы. Варька писала обо всём — о погоде, о хозяйстве, о Нюрке.
«Любка, у нас всё хорошо. Нюрка твоя совсем странная стала. На днях прибегает ко мне тётка Зина, вся в слезах: внук, Петька, трёхгодовалый, кашляет так, что заходится, врачи ничего сделать не могут, говорят, везите в область. А куда везти, ночь на дворе, мороз, до области три часа? Нюрка увидела, взяла свои травы, ушла к ним и всю ночь не возвращалась. Утром приходит — спала с лица, глаза провалились, а Петька, говорят, уснул и дышит ровно, кашель прошёл. Тётка Зина теперь всем рассказывает, что у нас в доме новая знахарка растёт. Я уж не знаю, радоваться или бояться».
Любка улыбалась сквозь слёзы. Нюрка, её маленькая странная Нюрка. Она всегда была такой — чувствовала то, чего другие не видели, знала то, чего не могла знать. Бабушкин дар. Передался через поколение.
«А ещё, Любка, — писала Варвара дальше, и почерк у неё становился другим, более нервным, — познакомилась я тут с одним. Серёжей зовут. Приехал к родственникам из города, помогает им по хозяйству. Высокий, красивый, руки золотые — всё умеет, за что ни возьмётся. Всё вокруг меня ходит, глаз не сводит, то дров наколет, то воды принесёт, то забор починит. А я боюсь, Любка. Боюсь до дрожи. Вдруг опять, как с отцом? Вдруг уйдёт, бросит, как папка нас бросил? Нюрка говорит — не бросит, у него глаза добрые и корни крепкие. А я не знаю. Я ничего не знаю».
Любка отложила письмо, посмотрела в тёмное окно. За стеклом светили огни большого города — тысячи окон, тысячи чужих жизней. А она думала о Варваре, о её вечном страхе, о её привычке всё тащить на себе, никому не доверять. И о Сергее — том самом, с золотыми руками. Пусть у сестры всё будет хорошо. Пусть хоть у неё.
Нина оказалась не такой уж плохой.
Однажды Любка пришла с репетиции поздно, уставшая так, что ноги не держали. В столовой уже всё закрылось, в комнате было пусто — Верка с Танькой ушли в кино, а Нина, кажется, была дома. Любка села на кровать, смотрела в стену и думала, что сил нет даже чайник поставить. Голодная, злая, уставшая до трясучки.
И вдруг Нина сунула ей тарелку с горячей картошкой и котлетой. Настоящей, мясной, жареной.
— Ешь, — буркнула она, отвернувшись. — А то окочуришься тут с вашими диетами. Вон, одни глаза остались.
Любка растерянно взяла тарелку, посмотрела на неё.
— Спасибо, — сказала она. — А ты... откуда?
— Я готовила. — Нина пожала плечами, делая вид, что это пустяки. — У нас в комнате плитка есть, тайком. Если менты не заметят. Мать моя научила, она поваром работала.
Любка ела и чувствовала, как тепло расходится по телу. Не только от картошки.
— Я тоже сначала такая была, — вдруг сказала Нина, глядя в окно. — Домашнего хотела, маминого, плакала по ночам. А потом поняла: или ты тут выживешь, или сломаешься. Ты, смотрю, не ломаешься. Вон как пашешь. Молодец.
— А ты? — спросила Любка. — У тебя как?
Нина помолчала, потом села напротив.
— Мать у меня умерла, — сказала она просто. — Когда я в девятом классе была. Отец женился второй раз, мачеха пришла. А я сбежала. Лишь бы не жить с ними. Поступила сюда, в общежитие, и сбежала. Домой не езжу. Не хочу.
Любка смотрела на неё и вдруг поняла, что все они тут одинаковые. Деревенские, городские — какая разница? Все ищут своего, все от чего-то бегут, все чего-то хотят. И все одинокие.
— Мы теперь как сёстры, — сказала она. — Четыре дуры в одной комнате.
Нина усмехнулась, но в глазах у неё что-то дрогнуло.
— Сёстры, — повторила она. — Ну, давай тогда, сестра, доедай. Завтра с утра на пары.
В декабре Любка встретила его.
Он пришёл в училище с другом, который поступал на режиссёрский. Любка вышла в коридор после репетиции, уставшая, взмокшая, с растрёпанными волосами, и налетела прямо на него.
— Осторожнее, — сказал он, подхватив её за локоть, чтобы она не упала.
Любка подняла глаза и замерла.
Высокий, статный, в военной форме. Лицо красивое, правильное, с чёткой линией челюсти и серыми глазами, которые смотрели на неё так, как никто никогда не смотрел. Внимательно, остро, будто видели насквозь.
— Извините, — выдохнула она.
— Ничего, — он улыбнулся. — Вы здесь учитесь?
— Учусь.
— А я в командировке. На неделю. — Он не отпускал её локоть. — Может, покажете мне город? Я здесь никого не знаю.
Она показала.
Они гуляли по набережной, хотя декабрьский ветер пробирал до костей. Сидели в маленькой кофейне, пили обжигающий кофе и говорили, говорили, говорили, будто знали друг друга сто лет. Его звали Андрей. Ему было двадцать пять. Он служил в гарнизоне за тысячу километров отсюда, приехал в командировку на две недели. И он смотрел на Любку так, что у неё подгибались колени.
— Я приеду за тобой, — сказал он на прощание, когда провожал её до общежития. — Когда закончишь учёбу. Или раньше, как только смогу.
Она поверила. Сразу, безоговорочно, всем сердцем.
Письма от него приходили каждый день. Толстые конверты, исписанные мелким, аккуратным почерком. Любка читала их вслух Верке и Нине, и они вздыхали, завидовали, радовались за неё. Даже Танька перестала плакать и слушала, развесив уши.
«Любаша, родная моя, скучаю безумно. Считаю дни до встречи, до того момента, когда снова увижу твои глаза. Ты моё солнце, мой свет, моя единственная. Здесь холодно, серо, тоскливо, но я согреваюсь мыслями о тебе».
Любка носила его письма под подушкой, перечитывала перед сном, гладила конверты пальцами, будто это были его руки.
Верка говорила: «Смотри, Любка, не обожгись. Военные они такие — сегодня здесь, завтра там. Сегодня любят, завтра забыли». Но Любка не слушала. Она любила. В первый раз в жизни любила так, что сердце заходилось, что дышать было трудно.
В деревне тем временем тоже кипела жизнь.
Варвара встречалась с Сергеем. Он приходил каждый вечер после работы, помогал по хозяйству — чинил забор, колол дрова, носил воду, хотя она его не просила. Сидел на кухне, пил чай с вареньем и смотрел на неё так, что у Варвары внутри всё переворачивалось.
— Выходи за меня, Варь, — сказал он однажды вечером. Они сидели на крыльце, укутавшись в один плед на двоих. Черёмуха стояла голая, без листьев, но живая — Варвара чувствовала это каждой клеточкой.
— Боюсь я, Серёжа, — призналась она. — Боюсь до дрожи.
— Чего боишься?
— Всего. — Она смотрела в темноту, на чёрные ветки, на редкие звёзды. — Боюсь, что не справлюсь. Что ты уйдёшь, как отец ушёл. Что останусь одна с детьми, с хозяйством, с этой жизнью. Я не умею верить, Серёжа. Меня не учили.
Он взял её за руку — ладонь у него была большая, тёплая, надёжная.
— Не уйду, — сказал он просто. — Я не такой. У меня корни крепкие. Я на всю жизнь, если уж люблю.
— Откуда ты знаешь? — прошептала она.
— Знаю. — Он улыбнулся. — Нюрка твоя сказала.
Варвара рассмеялась сквозь слёзы. Нюрка, её вездесущая Нюрка.
— А что ещё она сказала?
— Сказала, что черёмуха наша нас благословляет. Что всё будет хорошо. Что ты родишь мне двоих детей, а я буду их растить и любить тебя до самой смерти.
Варвара подняла голову. Над ними нависали ветки — голые, чёрные, но живые. И вдруг ей показалось, что дерево качнулось. Чуть-чуть, едва заметно. Будто кивнуло.
— Ладно, — сказала она. — Давай попробуем.
Сергей обнял её, прижал к себе, и они долго сидели так, молча, глядя на звёзды. И Варвара впервые за долгое время почувствовала, что страх отпускает. Что можно дышать. Что можно жить.
А Нюрка в это время сидела в доме у тётки Зины.
Маленький Петька, трёхлетний внук, лежал на кровати, тяжело дышал, заходился кашлем так, что казалось, ещё чуть-чуть — и задохнётся. Личико красное, глазки блестят, губки посинели. Тётка Зина металась по избе, ломала руки, причитала:
— Господи, помилуй! Господи, спаси! Врач сказал — воспаление, везите в область, а куда везти-то? Ночь на дворе, мороз, до области три часа, не довезу я его, не довезу!
Мужики во дворе уже заводили трактор, чтобы ехать, но Нюрка, пришедшая узнать, как дела, вдруг сказала:
— Не надо трактор. Не довезёте. Он умрёт по дороге.
Тётка Зина замерла, уставилась на неё безумными глазами.
— А ты что предлагаешь? Травками своими? Да ты ж девчонка ещё, куда тебе!
Нюрка подошла к кровати, положила ладонь на лоб Петьке. Горячий, сухой. Послушала дыхание — хриплое, тяжёлое.
— Воды дайте, — сказала она. — Горячей. И чистую тряпку.
Она достала из кармана узелок с травами, который всегда носила с собой. Мать-и-мачеха, чабрец, ромашка, липовый цвет. Заварила крутым кипятком в большой кружке, накрыла блюдцем, дала настояться.
— Петя, — позвала она тихо, наклонившись к мальчику. — Петенька, слышишь меня?
Мальчик открыл глаза — мутные, непонимающие — и посмотрел на неё.
— Слышу, — прошептал он едва слышно.
— Сейчас пить будем, хорошо? Ты пей, маленький, пей. Это тебе поможет.
Она поила его с ложечки, осторожно, по капле. Мальчик пил, закашливался, выплёвывал, но она снова давала, гладила по голове, шептала что-то ласковое.
— Бабушка, помоги, — шептала она про себя. — Бабушка, ты там видишь, ты знаешь. Помоги ему. Я не справлюсь без тебя.
Тётка Зина сидела в углу, вцепившись в икону, и мелко крестилась.
Всю ночь Нюрка не отходила от Петьки. Поила, обтирала, меняла компрессы. Под утро мальчик уснул — впервые за ночь спокойно, без хрипов, без кашля, ровно дыша.
— Жить будет, — сказала Нюрка, выходя в сени.
И тут же осела на лавку — ноги не держали, в глазах потемнело.
Тётка Зина кинулась к ней:
— Нюрочка, миленькая, что с тобой? Господи, да ты ж сама белая вся!
— Ничего, — Нюрка мотнула головой. — Это пройдёт. Я просто устала. Очень.
Домой она вернулась утром, когда уже светало. Варвара ждала её на крыльце, кутаясь в бабушкину шаль.
— Ну что? — спросила она, вглядываясь в бледное лицо сестры.
— Жить будет, — ответила Нюрка. — Петька жить будет.
Варвара обняла её, прижала к себе.
— Ты у меня молодец, Нюра. Бабушка бы тобой гордилась.
— Я знаю, — Нюрка улыбнулась устало. — Она мне сама сказала.
Варвара вздохнула. К таким разговорам она уже начала привыкать.
Через месяц пришло письмо от Любки. Толстый конверт, на котором стояло много марок и штампов. Варвара вскрыла его дрожащими руками, развернула листы, исписанные мелким, торопливым почерком.
«Варя, родная моя, я встретила его. Его зовут Андрей, он лейтенант, и я люблю его больше жизни. Мы поженимся, как только я закончу учёбу. Он обещал приехать за мной, забрать к себе, мы будем жить в гарнизоне, и я буду петь для него. Я так счастлива, Варь, так счастлива, что иногда просыпаюсь ночью и не верю, что это со мной. Только ты не волнуйся, я всё проверю, всё узнаю. Он хороший, правда. Я чувствую. Целую вас обеих бесконечно, скучаю так, что сердце разрывается. Ваша Любка».
Варвара перечитала письмо три раза. Что-то внутри кольнуло — остро, тревожно. Лейтенант... военный... далеко... Чужая жизнь, чужой гарнизон.
— Нюр, — позвала она. — Почитай-ка.
Нюрка взяла письмо, пробежала глазами. Нахмурилась, прикрыла веки, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.
— Что ты чувствуешь? — спросила Варвара.
— Не знаю, — Нюрка покачала головой. — Темнота какая-то. То ли беда, то ли нет. Не пойму. Всё закрыто, всё спутано.
— Может, показалось?
— Может. — Нюрка отдала письмо. — Но ты всё же молись, Варь. За Любку молись. И черёмухе скажи. Пусть хранит.
Варвара вышла на крыльцо, подошла к дереву. Положила ладонь на кору — холодную, шершавую, живую.
— Бабушка, — прошептала она. — Ты там слышишь? Сбереги её. Сбереги нашу Любку. Где б она ни была, с кем б ни была. Ты же видишь всё. Ты помоги.
Ветка качнулась, обронив горсть сухих ягод — чёрных, сморщенных, но всё ещё пахнущих — прямо в подставленную ладонь.
Варвара зажала их в кулаке и долго стояла так, слушая тишину. А в голове билась одна мысль: «Господи, только бы всё было хорошо. Только бы она была счастлива».
Конец второй части.
Дорогие читатели!
Если история трёх сестёр отзывается в вашем сердце — подпишитесь на канал «Жизнь как на ладони», чтобы не пропустить продолжение. Впереди: свадьба Варвары и Сергея, возвращение Любки с маленькой дочкой и первая большая беда, которая проверит на прочность и сестёр, и черёмуху.
Жмите «Подписаться», чтобы оставаться с героями!
А у вас в жизни были такие моменты, когда вы чувствовали, что кто-то незримый вас хранит? Предчувствия, странные совпадения, знаки от ушедших близких? Расскажите в комментариях — я всегда читаю и отвечаю.
В следующей части: Варвара и Сергей играют свадьбу. Любка узнаёт страшную правду о своём лейтенанте. А Нюрка получает первое настоящее испытание своей силы, когда в деревню приходит настоящая беда.