первая часть
Марина мчалась к остановке, не замечая вокруг ни людей, ни домов: только бы успеть, только бы добежать до офиса вовремя. Эта работа была ей отчаянно нужна. И вдруг что‑то привлекло внимание: прямо на тротуаре сидела бледная, растрёпанная пожилая женщина, в глазах которой застыл страх. Старушка тяжело дышала, из груди вырывался странный хрип.
Марина остановилась, огляделась — вокруг никого. Время было утреннее, улица почти пустая. Получалось, кроме неё помочь женщине некому. Но и собеседование… Если сейчас задержаться, о работе можно забыть. Девушка стиснула зубы: пройти мимо она всё равно не смогла бы.
— Что с вами? — Марина присела на корточки и заглянула старушке в лицо.
— Сердце… — с трудом выговорила та.
Губы женщины были пугающе синими.
— Скорую вызвать?
— Да, — едва кивнула старушка.
Марина набрала номер, коротко объяснила диспетчеру, что человеку плохо, назвала адрес. Можно было бы уйти — формально она всё сделала. Но мысль оставить женщину одну на асфальте показалась невыносимой. Значит, на собеседование она уже точно опоздала. О работе можно было не мечтать, а если так — спешить больше некуда.
— Как вас зовут? — спросила Марина, присаживаясь рядом, прямо на тротуар.
— Евдокия Степановна, — выдохнула та. — Спасибо, милая. Посиди, пожалуйста, со мной. Страшно одной. Ты торопилась, да?
Женщина говорила прерывисто, делая хриплые вдохи, но было видно: разговор помогает ей держаться, не давит страху захлестнуть окончательно.
— Да ничего страшного, — махнула рукой Марина. — Неважно.
— Как раз важно, — возразила старушка и даже попыталась улыбнуться. — Я же видела по твоему лицу.
— История неинтересная, — отшутилась Марина. — Потом расскажу. Если пообещаете быстро поправиться.
— Со мной такое иногда бывает. Давненько, правда, не было, — призналась Евдокия Степановна. — Сердце больное, укол нужен. В «скорой» знают, что делать. Всё будет хорошо.
К тротуару подкатила жёлтая машина с мигалкой. Из неё вышли двое медиков, быстро подошли к старушке. Марина отошла в сторону, давая им место. Врачи задали несколько коротких вопросов, сделали укол. Уже через минуту цвет лица Евдокии Степановны начал выравниваться, губы из синюшных становились обычными, розовыми. На глазах ей становилось легче. Это действительно было похоже на маленькое чудо: врачи иногда и правда немного волшебники.
Марина была уверена, что «скорая» заберёт старушку в больницу, после такого‑то приступа. Но медики сели в свою «Газель» и уехали, а Евдокия Степановна, широко улыбаясь, подошла к удивлённой Марине.
— А вам разве в больницу не надо? — неуверенно спросила девушка.
— А что я там забыла? — пожала плечами женщина. — Укол сделали, приступ сняли. Теперь в поликлинику к своему кардиологу пойду, он таблетки подберёт. Ещё несколько лет спокойно поживу. Повезло мне, деточка, что ты рядом оказалась. А то и правда околела бы тут, на асфальте. Людей кругом полно, да все на машинах пролетают, по сторонам не глядят.
— Это случайность, — растерянно ответила Марина. — Я вообще должна была раньше тут проходить, просто будильник не сработал, всё проспала.
— Значит, так и должно было быть, — мягко сказала Евдокия Степановна.
И Марина вдруг поймала себя на странной мысли: она даже рада, что телефон разрядился и не разбудил её вовремя.
— Кстати, ты обещала, что если мне полегчает, расскажешь свою историю, — напомнила Евдокия Степановна. — Помнишь? Теперь‑то ты никуда не торопишься.
Марина улыбнулась.
— Теперь не тороплюсь, только… ничего там, правда, интересного нет.
— Вот и проверим как раз, — подбодрила её старушка.
И Марина рассказала. О детстве, о матери, о колледже, о колонии, об Андрее и о том, что возвращаться ей буквально некуда. Евдокия Степановна слушала очень внимательно, не перебивая, лишь иногда тяжело вздыхала или качала головой.
— Да, нелегко тебе пришлось, — сказала она наконец.
Марина и сама удивилась, насколько легче стало после этого сбивчивого признания. Будто часть тяжести ушла. А в глазах старушки читалось не осуждение, а тихое, тёплое участие.
— Ничего, — вздохнула Марина. — Главное, образование есть, руки‑ноги на месте. Прорвусь как‑нибудь.
— Не сомневаюсь, — кивнула Евдокия Степановна. — Да только тяжело такой молодой девушке в городе одной, без всякой опоры.
— А деваться мне всё равно некуда, — попыталась улыбнуться Марина.
— Виноватой я себя чувствую, — задумчиво проговорила старушка. — Из‑за меня ведь ты работу упустила.
— Что вы! — всплеснула руками Марина. — Даже не думайте.
— А я всё равно думаю, — упрямо ответила Евдокия Степановна. — И уже кое‑что придумала.
И вдруг сделала предложение, от которого у Марины перехватило дыхание:
— Переезжай ко мне. Перекантуешься в моей квартире, пока дела не наладишь. Ничего страшного.
— Мне неудобно, — растерянно призналась Марина.
— Неудобно на потолке спать, одеяло падает, — хмыкнула повеселевшая старушка, а потом добавила уже серьёзно: — Милая, ты мне жизнь спасла. Приютить добрую девочку, которой сейчас тяжело, — не бог весть какой подвиг. Да и мне веселее будет, а то всё одна да одна.
Так Марина и оказалась у Евдокии Степановны. Старушка выделила ей целую комнату в своей уютной трёшке — самую светлую, с окнами на парк. Это приглашение оказалось как нельзя кстати: уже на следующий день после знакомства хозяин съёмной квартиры попросил Марину съехать. Она не внесла оплату, а у него уже нашлись новые жильцы. На сборы дали сутки, но Марина уложилась гораздо быстрее: сложила немногочисленные вещи в один чемодан и вечером переехала к Евдокии Степановне.
Одинокая женщина была искренне рада новому жильцу. Вела себя так тепло и непринуждённо, что Марина довольно быстро перестала чувствовать неловкость. Да, ситуация была необычной, но всем от неё становилось лучше: у Марины появилась надёжная крыша над головой, а Евдокия Степановна больше не была одинока. Можно было поговорить, вместе посмотреть телевизор, обсудить новости, рецепты, поделиться тревогами и маленькими радостями — для пожилого человека это значило очень много.
Марина, разумеется, старалась помогать по дому: мыла посуду, убирала, ходила в магазин. Но и Евдокии Степановне явно доставляло удовольствие заботиться о девушке. Она постоянно баловала её домашней едой: то пекла тонкие румяные блины, то жарила на сковороде пирожки, то готовила своё фирменное рагу из курицы с овощами, от запаха которого по квартире разливалось ощущение тепла и защищённости.
Ради Марины ещё никогда никто так не старался. Иногда от этой неожиданной заботы у неё на глаза наворачивались слёзы: как же приятно, оказывается, когда о тебе так по‑домашнему хлопочут.
Работу Марина всё‑таки нашла. Примерно через три недели после переезда её взяли продавцом в соседний магазин, и опыт работы с кассой очень пригодился. Вечером, возвращаясь домой, Марина уже знала: на кухне будет пахнуть чем‑нибудь вкусным — пирогом, домашним борщом или густым гуляшом. Евдокия Степановна сразу усаживала девушку за стол, повторяя, что уставшему человеку первым делом надо поесть и отдохнуть.
Марина удивлялась, как быстро привыкла к старушке. Казалось, будто они знакомы всю жизнь, и жить в квартире совершенно чужого, по сути, человека воспринималось уже как нечто вполне естественное. Получив первую зарплату, девушка попыталась предложить Евдокии Степановне деньги за комнату, но та решительно отрезала:
— Да ты что. Ты мне теперь как родня — племянница или внучка. Ни за что с тебя не возьму. Лучше копи, может, понемногу и на своё жильё наскребёшь.
Постепенно Марина узнала и историю Евдокии Степановны — тяжёлую, горькую, по‑своему даже страшную. Та родилась в деревне, в многодетной семье, была старшей из четырёх сестёр. Когда девочке исполнилось десять, ушла в мир иной мать. Отец недолго оставался один и вскоре привёл в дом новую жену. Так появилась мачеха — холодная, жёсткая, требовательная, прямо как из старых сказок. У неё было двое своих детей, дочь и сын, ровесники младших сестёр Евдокии.
Евдокию мачеха невзлюбила сразу — как самую старшую и понимающую. Она знала, что девочка всё видит: как лучшая еда достаётся её собственным детям, а от приёмных дочерей не прячут разве что объедки; как жалуется мужу на «невоспитанных девчонок»; как потихоньку перекладывает в свою шкатулку немногочисленные украшения родной матери Евдокии. Именно это ранило особенно сильно.
С появлением мачехи детство для Евдокии закончилось. Её заставляли работать с рассвета до позднего вечера: мыть полы, готовить, присматривать за младшими, ухаживать за скотиной. Ни игр с подругами, ни прогулок — только школа и бесконечное хозяйство. Вместо благодарности за помощь девочка слышала лишь упрёки: то кровать застелена «не так», то борщ пересолён, то ребёнок недосмотрен и упал. Мачеха разговаривала с ней сквозь зубы, называла «девчонкой», а порой и руку поднимала — могла ударить по щеке, по голове, по спине. Была вспыльчивой и скорой на расправу.
Сначала Евдокия не могла прийти в себя: родная мать ни разу не ударила ни одного из детей, всё решала словами. Но со временем девочка притупилась, привыкла, даже смирилась. Она пыталась пожаловаться отцу, но тот оказался целиком на стороне новой жены. Та успела убедить его, что это всего лишь «строгое, но правильное воспитание», чтобы не выросли ленивые бездельники. То, что Евдокия росла забитой, тревожной, всё время чего‑то боялась — никого особенно не интересовало. Главным считалось, что она послушна и безотказно работает.
Училась Евдокия теперь гораздо хуже, чем могла бы. До смерти матери она была отличницей, особенно любила точные науки. Но с приходом мачехи у девочки почти не оставалось времени на уроки,а порой мачеха и вовсе не пускала её в школу — если накапливалось много работы по дому или требовалось присмотреть за младшими.
К счастью, на пути девочки встретился человек, который не прошёл мимо. Учитель математики, Фёдор Андреевич, фронтовик и отец пятерых детей, заметил, как тяжело живётся его ученице. Учителя видели многое, но именно он решил вмешаться. У него были связи в городе, в школе‑интернате для одарённых детей. Он добился, чтобы Евдокию приняли туда — как способную ученицу с непростой жизненной ситуацией.
— Когда он рассказал мне об этом, — вспоминала Евдокия Степановна, — я сначала обрадовалась. А потом вспомнила про мачеху. Поняла: не отпустит. Как же ей без бесплатной работницы.
Фёдор Андреевич пошёл напрямую к её отцу. Объяснил, какие перспективы открываются перед девочкой, настоял. В итоге отец согласился. В пятнадцать лет Евдокия уехала в город и больше не вернулась в тот дом.
В интернате жизнь сразу стала другой: уроки, столовая с нормальной едой, свободное время, когда можно было гулять, играть с ровесниками и спокойно делать домашние задания. Сначала она сильно отставала от одноклассников — сказывались годы, когда учёба шла урывками. Но учитель и предупреждал: нужно терпеть и первое время особенно налегать на занятия. Так и вышло: уже после Нового года Евдокия стала одной из лучших учениц в классе.
— Видишь, сколько у нас с тобой общего, — улыбалась она Марине. — Я тоже бежала из дома: от мачехи и от отца, которому до меня дела не было. Тоже сама училась, сама пробивалась.
После интерната Евдокия без особого труда поступила в университет, получила общежитие. Хрупкая, красивая девушка выбрала инженерную специальность. Окончила институт с красным дипломом, устроилась в конструкторское бюро и довольно быстро получила небольшую квартиру как молодой перспективный специалист — в те годы это было вполне возможно, жильё молодым выдавали охотнее, чем сейчас.
Евдокия осталась в городе. На работе её уважали за трудолюбие, цепкий ум и готовность помогать коллегам. Через несколько лет она возглавила отдел.
— Я ведь тогда думала, что так и проживу, — призналась она Марине. — Работа, друзья, книжки. Решила, что не хочу ни семьи, ни детей. Нянчилась в детстве на всю жизнь вперёд. Думала, норму выполнила, — усмехнулась она. — Только судьба решила иначе.
Ей часто приходилось летать по делам в Москву. Такие командировки она любила: они разбавляли серые будни, добавляли новых впечатлений. В один из таких разов её отправили на обучение. После семинара Евдокия вышла погулять по городу. Ей нравились широкие, полные людей улицы, шум, движение — всё это казалось праздником по сравнению с тихим, размеренным ритмом её родного города.
Она медленно шла по набережной Москвы‑реки, провожая взглядом катера и теплоходы, возившие нарядных туристов. Солнце опускалось, окрашивая небо и воду в мягкие жёлто‑розовые тона. Именно в этот момент к ней подошёл он.
продолжение