Все главы можно найти в подборке:
За завтраком царила гнетущая тишина. Столы были накрыты щедро, но никто толком не притрагивался к еде. Лишь приборы изредка звякали о фарфор - вяло, без привычного ритма. Наталья Дмитриевна, как всегда, сидела во главе, стараясь сохранить видимость спокойствия. Она несколько раз пыталась начать беседу - спросила про погоду, про последние новости из Столицы, поинтересовалась, кому какие ткани нравятся для пошива к святочному балу. Но её слова вязли в воздухе, как в густом киселе. Никто не подхватывал тему, и даже обычно вежливый Иларион отвечал рассеянно, лишь кивал, не глядя в глаза.
Градоначальник угрюмо молчал, Елеазар сидел, будто из камня вырезанный, не тронув ни кусочка. Александр выглядел собранным, но подёрнутая тенью усталости складка меж бровей выдавала бессонную ночь.
Елена едва касалась вилкой яичницы, мысленно вновь и вновь возвращаясь к берегу реки. К тому мгновению, когда всё пошло наперекосяк. Когда туман, пение и отчаяние смешались в одно.
Они стояли на заснеженном берегу, в молчаливом оцепенении. Вода поднималась паром, искривлённая берёза казалась стражем между мирами. И тогда, как хлыст по нервам, раздался голос Всеволода - отчаянный, изменённый. Елеазар рванулся вперёд.
- Пустите, я должен спасти Всеволода! - надрывный выкрик сорвался с его губ. Он метался, вырываясь из хватки двух улан.
- Ты не сможешь! - с трудом сдерживая его, хрипел Иларион. - Это не он! Это обман!
- Это был портал! - голос Елеазара стал срываться. - Вы же видели! Он жив! Он звал меня!
Александр, весь в инее, схватил Елеазара за лицо - его ладони были холодными, но взгляд тёплым, твёрдым:
- Посмотри на меня. Посмотри. Ты не должен идти туда.
Елеазар застыл. Сначала смотрел мимо, будто сквозь командира, но потом что-то в нём надломилось. Резкая судорога прошла по его телу, он обмяк и опустился в снег, как будто сдался.
- Мы сделаем всё возможное, чтобы вернуть его, - мягко, но твёрдо произнёс Александр. Он говорил спокойно, понижая голос, как с ребёнком, которого нужно утешить, не разрушив остатки веры. - Но сначала мы должны понять, с чем столкнулись.
- Я обещаю, - тихо, но с уверенностью добавил Иларион. Он сел рядом с Елеазаром прямо в снег, протянул ему руку. - Я рядом. Мы не оставим его.
Путь домой прошёл в гнетущем молчании. Даже лошади перестали фыркать, будто чувствовали боль своих всадников. Тишина казалась живой - она сжималась вокруг, как холодный саван. Только снежинки, мягкие и беззвучные, оседали на плащи и шапки, не в силах укрыть того, что творилось в душе каждого из них.
На следующий день уланы собирались после завтрака отправиться в городскую ратушу покопаться в архивах. И теперь Елена сидела, как на иголках, пытаясь придумать, как отправиться вместе с ними. Она места себе не находила от беспокойства за Елеазара и Всеволода.
Елеазар меж тем сидел, как статуя, бледный и практически не двигался. Его взгляд был будто обращён внутрь. Софья предприняла несколько робких попыток вывести улана из этого состояния, но Елеазар её даже не заметил.
- Что происходит? - резкий голос Натальи Дмитриевны вспорол тишину, как нож. Елена вздрогнула, чашка в её руке зазвенела. - Почему вы все сидите, как в воду опущенные?
Мать осматривала всех глазами, в которых сквозила не забота, а раздражение. Она не выносила неопределённости. А сейчас всё вокруг было словно заморожено - в словах, жестах, взглядах.
- Ох, Наталья Дмитриевна… - степенно начал градоначальник. Он тяжело поднял глаза, в которых, как и в голосе, слышалась усталость, - Боюсь, это моя вина. С утра пришло несколько донесений. Пропали ещё люди.
- Господи помилуй… - тихо выдохнула она, морщась, будто от плохого запаха. - И что вы собираетесь предпринять?
Степан Афанасьевич поёжился, будто от холода, и глухо крякнул, отложив вилку:
- Я намерен направить патрули в деревни. Приказал предупредить местных: не выходить из домов после захода солнца, держать двери закрытыми. Запретить одиночные вылазки в поле или к воде. Молиться, держать иконы при себе…
Он замолчал, словно и сам услышал, как бессильно звучат его меры.
Разговор иссяк, как родник в засуху. Никто не хотел первым продолжать. Даже Наталья Дмитриевна, уже открывшая было рот, вдруг сжала губы в тонкую полоску и молча вернулась к своей чашке. Слов больше не находилось. Взгляды скользили по тарелкам, по узору скатерти, по лицам, не задерживаясь ни на чём. Тишина снова взяла верх - но теперь в ней слышался слабый стон страха.
После завтрака, как водится, женщины отправились в гостиную - предаваться занятию, которое Наталья Дмитриевна называла «истинной добродетелью»: вышивке.
Елена опустилась на мягкий диван, уткнулась взглядом в пяльцы и сразу поняла - сегодня это выше её сил.
- Наталья Дмитриевна… мне что-то не по себе, - выдавила она, приложив ладонь к виску. - Позвольте подняться в свою комнату.
Обычно мать позволяла ей удалиться без допросов, но в этот раз, словно почуяв неладное, отложила иглу и неспешно встала. Подошла, пригляделась к дочери и, чуть склонив голову, приложила тыльную сторону ладони ко лбу Елены.
- Жара нет, зрачки нормальные… И бледной ты не выглядишь. Пожалуй, в последнее время ты слишком часто отлыниваешь от рукоделия.
Тон был мягким, но сквозила в нём ледяная настойчивость. Наталья Дмитриевна не кричала - ей было достаточно взгляда, чтобы стало ясно: сопротивление бессмысленно.
Вернувшись на своё место, она взяла с журнального столика свежий номер «Модного ежемесячного издания», присланного из Столицы.
- Надеюсь, сегодня ты закончишь свою вышивку и подашь младшей сестре достойный пример женской сдержанности и аккуратности.
Елене хотелось что-то ответить, но она лишь стиснула зубы, чтобы не выдать себя. Аккуратно взяла иглу и снова стала стежок за стежком прошивать надорванную лилию на полотне. Цветы у неё сегодня не выходили: каждый лист выглядел колючим, как терновник.
- Гляди, Елена, - оживилась Наталья Дмитриевна, перелистывая журнал, - в этом сезоне в моду вошли приталенные платья с широким подолом и сложной отделкой. Очень романтично! Мы как раз успеем пошить новые наряды к святочному балу.
Слова матери скользили, будто ветер мимо запертого окна. Платья, танцы, приличия, фасоны - всё это казалось Елене теперь чем-то далеким и нелепым. Будто она внезапно оказалась не в доме уездного градоначальника, а в театральной декорации, где одни говорят о кружеве, а другие исчезают без следа - и никто не видит в этом противоречия.
Всеволода будто вычеркнули. Александр, с хладнокровной осторожностью, сообщил, что улан отправлен с донесением в Столицу - и этого оказалось достаточно. Все кивнули, никто не задал ни одного вопроса. Словно так и должно быть.
Елене хотелось встать и закричать. Хотелось растрясти их всех. Закричать, что Всеволод исчез. Что они не знают, где он. Что уланов всё меньше. Что страх вьётся между стенами, как дым.
Но вместо этого она молча вонзала иглу в ткань - ровно, как учили. Каждый стежок был как рана, которую наносит сама себе.
Софья напротив вышивала аккуратный венок. Губы её шевелились - она что-то мурлыкала под нос, поглядывая то на пяльцы, то на окно. Девочка была счастлива, в предвкушении бала. Сама готовила ленты для нового платья.
Елена изредка бросала взгляд на часы - стрелки ползли, как во сне. Руки ныли от напряжения, глаза щипало, а сердце с каждой минутой било всё чаще. Слишком много мыслей, слишком мало воздуха.
Она начала ёрзать - почти неосознанно: переставила подушку, перекрестила ноги, выронила напёрсток, потянулась за ним, вздохнула слишком шумно.
- Господи, Елена, ты будто иголку на себе испытываешь! - раздражённо воскликнула Наталья Дмитриевна. - Мало того, что напортачила в цветах, так теперь ещё и сидеть спокойно не можешь. Возьми себя в руки.
- Простите… - выдохнула Елена и снова уткнулась в вышивку.
В комнате было жарко и душно, хотя печи давно прогорели. И всё же, даже сквозь этот удушливый покой, чувствовалось: за стенами дома что-то движется. Что-то незримое, тяжёлое, приближается. А ей приходится сидеть, с иглой в пальцах, пока мир, который она знала, ускользает сквозь тонкую ткань.
Обед проходил без уланов и без градоначальника, и от этого стол казался особенно пустым. Над фарфором и позолотой витала липкая, навязчивая пустота, которую с азартом заполняли родители - щебетали, как водится, о погоде и о списках гостей для будущего бала.
- Надо будет пригласить Мельниковых, - с расстановкой говорил отец. - У них теперь лавка с заморскими тканями. И дочь у них, кажется, подросла.
- А ещё непременно Кораблиных! У них трое дочерей, все весьма миловидны, и, главное, не слишком красивы, чтобы затмить Елену, - с довольной улыбкой добавила мать. - А их отец нынче в большой милости у Степана Афанасьевича.
Общество в городе состояло, в основном, из купцов, чиновников и мещан. В иные времена Еленина семья сочла бы зазорным даже стоять рядом с ними. Но времена изменились и деньги стали единственным доводом, перед которым склонялись головы. И, живя под кровом Степана Афанасьевича, родителям приходилось мириться с новыми реалиями.
- Смешно было бы, - говорила Наталья Дмитриевна, - если бы на балу оказалось больше мужчин, чем дам. Девушки должны быть - хоть какие-нибудь. А то ведь не к вам с Софьей все пойдут танцевать, верно?
Елена слушала всё это, не отрывая взгляда от тарелки. Свиные рёбрышки на серебряной вилке казались ей чем-то чудовищно неуместным. Мир трещал по швам, а вокруг - болтовня про дочек купчих, крой платьев, и с кем бы из мещанского сословия было не слишком унизительно вальсировать на святочном вечере.
Она молча жевала, не чувствуя вкуса. Каждая фраза, произнесённая за столом, была как удар по нервам.
Елене хотелось кричать, что Всеволода нет. Он пропал. Возможно, погиб…Но рот, занятый рёбрышками, продолжал молчать. Только пальцы под столом сжимались до боли.
После обеда у девушек было, как обычно, «свободное время». Наталья Дмитриевна предложила пройтись по саду - «погода сегодня чудная» - но Елена сослалась на головную боль и свернула в сторону библиотеки.
Степан Афанасьевич был заядлым книголюбом, и его библиотека занимала целую комнату без окон, где всегда пахло пылью, кожей и старым воском. Света не хватало, и Елена зажгла пару свечей, расставив их в канделябры. Пляшущий огонь отбрасывал на стены дрожащие тени.
Книжные шкафы уходили ввысь, и на верхние полки можно было добраться только по приставной лесенке. Большинство книг представляли собой хозяйственные описи, сборники церковных проповедей, документы о землевладении. Скука - да. Но Елена в этом уединении находила своё спасение.
Она прошлась вдоль полок, провела пальцами по корешкам. Наткнулась на знакомый том с французскими романами, но не взяла. Сердце требовало не утешения, а ответов.
Внимание привлёк небольшой потрёпанный том в тиснёном переплёте: «Описание земель и языческих верований уезда Н.». Название было сухим, но зацепило. Сняв его с полки, Елена устроилась на кушетке и раскрыла книгу.
Первые страницы представляли собой унылый список: деревни, годовые сборы, численность душ мужского пола. Она перелистнула - ещё страницы описаний, кому какой луг принадлежал. И вот - раздел «Суеверия и прочие народные обычаи».
Елена вчиталась. Русалки, водяные, гадания, заговоры - всё, что уже слышала от Дарьи и в детстве от нянек. Но на страницах вдруг мелькнуло что-то новое: «О жрицах воды, именуемых в народе речными ведуньями».
Сердце Елены ускорило ход. Она продолжила читать.
В книге говорилось, что речные ведуньи - женщины, жившие уединённо, на берегах рек и озёр. Их уважали за умение вызывать дожди, проводить обряды на урожай и исцелять недуги. Они не выходили замуж, но в ночь на Купалу принимали в своё ложе того, кого избирали сами. Считалось, что дети, рождённые от таких союзов, были одарены особой силой.
Девочек ведуньи оставляли у себя - обучали. О судьбе мальчиков упоминаний не было.
Она читала дальше. Когда в уезде была построена первая церковь, батюшка, ревностный служитель, объявил ведуний колдуньями. Несколько лет ушло на борьбу - одни крестьяне защищали жриц, другие обвиняли в неурожае и падеже скота. В конце концов народ перешёл на сторону церкви. Обряды запретили. Ведуний «уговаривали» оставить своё ремесло. Но, как завершалась запись, было неясно. Последняя страница содержала лишь обрывочные записи, будто их вырывали или правили чьей-то тяжёлой рукой.
Елена вздохнула. Ответов почти не было. Только новые вопросы, густо намотанные на и без того разлохматившуюся душу.
В этот момент дверь библиотеки со скрипом открылась, и в проёме появилась Дарья.
- Барышня, Наталья Дмитриевна просила всех к ужину…
- Дарья, подожди, - остановила её Елена, прижимая раскрытую книгу к груди. - Скажи… ты что-нибудь знаешь о речных ведуньях?
Дарья побледнела. Затем, перекрестившись, закрыла за собой дверь и подошла ближе.
- Откуда вам про такое ведомо, барышня?
- Из этой книги. Но там всё сбито, и многое непонятно. Что с ними стало?
Служанка опустила глаза, будто решаясь, и зашептала:
- Бабка моя рассказывала. Она ещё девчонкой была тогда. Говорила, пришли церковники с солдатами. Всех ведуний собрали. И старых, и совсем малых. Накинули мешки на головы, к ногам - камни. И в реку. Говорили, мол, коль нечистые, то всплывут. Но кто ж с камнем всплывёт?
Елена затаила дыхание.
- А зачем так… страшно?
- Говорили, мор они навели. Скотина дохла, поля гнились. Люди голодали. Народ обозлился. Искали виноватых. Вот и нашли.
Некоторое время они молчали. Только свеча потрескивала. В груди Елены клубилось странное чувство - смесь жалости, тревоги и необъяснимого ужаса. Казалось, чьи-то забытые голоса всё ещё шепчутся в водах той самой реки.
К ужину уланы всё же присоединились. Сели на свои места, как обычно, сдержанно, вежливо - и до странного молча. Но Елене хватило одного взгляда, чтобы понять: в архивах им ничего не удалось найти. Лица были потемневшие, усталые. Уголки губ Александра опущены, Иларион теребил перстень на пальце, а у Елеазара в глазах всё ещё плавала тень той самой ночи.
После ужина, когда гости начали расходиться, Елена перехватила Александра в коридоре.
- Вам что-то удалось обнаружить? - спросила она, глядя прямо в серые глаза командира.
Александр задержал на ней взгляд чуть дольше, чем обычно, прежде чем выдохнуть:
- Пока нет. Архивы обширные, но разрозненные. Мы только начали. Не стоит ждать мгновенных открытий.
- А мне кажется, я кое-что нашла, - осторожно начала Елена, понижая голос. - В библиотеке. Есть книга - «Описание земель и языческих верований уезда Н.». Там упоминаются речные ведуньи. Женщины, что жили здесь когда-то. Проводили обряды плодородия, вызывали дождь… А потом их всех поймали. Утопили в реке.
Александр слегка приподнял бровь, интерес в глазах вспыхнул живо.
- Покажешь?
Она кивнула и повела его в библиотеку. Комната встретила их привычным полумраком, запахом пыли и воска. Елена быстро нашла нужную книгу и подала её Александру. Тот принял фолиант осторожно, как нечто живое, и листал страницы, скользя пальцами по строчкам.
- Это может оказаться важным, - произнёс он наконец. - Если эти ведуньи действительно существовали, и были так тесно связаны с водой, возможно, мы столкнулись не с единичным существом, а с… отголоском старых верований.
Он поднял взгляд и вдруг положил руку ей на плечо. Жест был тёплым, благодарным - и всё же неожиданным.
- Спасибо, Елена. Это - ценно.
Уши Елены вспыхнули, будто под свечным пламенем. Ей не хотелось отстраняться. Мгновение она просто стояла, ощущая тяжесть его ладони, этот редкий, почти интимный контакт. Но приличия не дремали, и она шагнула назад.
- Я… я хотела бы поговорить ещё кое о чём, - выговорила она, собираясь с духом.
Александр мгновенно переменился. В лице появилась сдержанность, будто он вдруг закрыл ставни перед самыми глазами.
- Я понимаю, о чём ты, - сказал он тихо. - И должен извиниться. Мне не следовало… позволять себе вольности.
Он запнулся, будто слова резали горло изнутри.
У Елены на секунду дрогнули ресницы. Она отвернулась, чтобы он не увидел, как сильно кольнули её эти слова.
- Простите и вы меня. Я просто… не знала, как ещё вас остановить, - голос её почти не дрожал, но внутри всё сжалось в тугой, обидный узел.
Александр отвёл взгляд, будто и сам не знал, что теперь говорить.
- Я… - начал он, но осёкся. - Мне нужно идти. Доброй ночи.
Он быстро направился к двери, а Елена осталась стоять одна посреди библиотеки, где пляшущие тени свечей вдруг показались длиннее и темнее.
Она не пошла за ним. Только сжала руками спинку кресла - крепко, до побелевших костяшек. Хотела бы разрыдаться, но слёзы не пришли. Только пустота. И немой вопрос, зависший в воздухе: а что это было - всё-таки?
Поздно вечером, лёжа в постели, Елена вновь и вновь возвращалась мыслями к тому, что случилось на берегу. К поцелую. Она ведь не выдумала - Александр ответил. Или это была иллюзия? Колдовство речной царицы?
Она закрыла глаза, но в груди вновь вспыхнуло горячее волнение. Её губы будто помнили вкус того мгновения - и, в то же время, горчили от недосказанности.
Кем же была эта царица? - снова и снова звучал вопрос, и каждая новая мысль добавляла беспокойства.
Елена вертелась под одеялом, но сон не шёл. Подушки казались неудобными, воздух - душным, даже тиканье часов раздражало.
Наконец, с тяжёлым вздохом она поднялась. Накинула тёплый халат, босиком подошла к окну. Лунный свет заливал сад серебром. Ветви деревьев, припорошённые снегом, мерцали, как в сказке. Всё было мирно, тихо… почти нереально.
И тут Елена заметила: внизу, между деревьями, словно струился туман. Он поднимался с земли, заволакивая дорожки, кусты, будто не имел права быть здесь, в морозную ночь.
И с ним пришёл голос.
- Елена… - выдохнул кто-то, тихо, почти ласково.
Её сердце сжалось. Зрачки расширились. Она вцепилась в подоконник, стараясь не поверить своим ушам.
- Елена… пусти… холодно…
Она узнала этот голос. Узнала, и не поверила.
- Всеволод? - сорвалось с её губ.
Не раздумывая, Елена сбежала вниз. Ступени скрипели под босыми ногами, как в дурном сне. Внизу, у чёрного входа, уже стояли уланы. Александр и Иларион удерживали Елеазара, тот рвался вперёд, будто хотел грудью вышибить дверь.
- Пустите, это он! Это Всеволод! Он вернулся! - отчаянно кричал Елеазар.
- Нет, - сдавленно отвечал Александр. - Забыл, что произошло в деревне?
Голос за дверью всё повторял одно и то же - глухо, заунывно, будто из самой глубины реки:
- Пустите… мне холодно…
Елеазар осел на пол, вжав лицо в ладони. Он дрожал всем телом, как подстреленный зверь.
Александр присел рядом, положил руку ему на плечо.
- Мы с тобой. Я здесь.
- Всё будет хорошо, - добавил Иларион, опускаясь на корточки напротив и бережно коснувшись ног товарища. - Слышишь? Мы рядом. Мы тебя не оставим.
Елена застыла на пороге, потом шагнула ближе.
- Вы слышите это? - прошептала она.
- Конечно, слышим, - ответил Александр. Его голос был ровным, но в глазах сверкнуло беспокойство. - Странно, что вся прислуга ещё не проснулась.
- Я не про Всеволода, - тихо сказала Елена, - кто-то зовёт меня. По имени. Шёпотом.
Мужчины переглянулись. Иларион слегка приподнял бровь и покачал головой.
- Нет. Только Всеволода.
На лестнице послышался скрип. Все обернулись. В полумраке застыла фигура - хрупкая, в тонкой сорочке, с растрёпанными волосами. Софья.
- Что ты тут делаешь? - Елена поспешила к ней. - Возвращайся в спальню.
- Я… - девочка прижала ладони к груди. - Меня зовёт кто-то. На улицу…
У Елены по спине пробежал холодок. Она обернулась к уланам. Те молчали, но Елеазар вдруг поднял голову:
- Я тоже слышу. Он зовёт… - Он осёкся, глядя в сторону Александра. - …другим именем.
Александр резко встал. Его лицо стало суровым, как у полководца перед боем.
- Слушайте приказ: на зов не отвечать, двери не открывать. Все - по комнатам. Мы с Иларионом останемся здесь. Охранять дом.
Никто не возразил. Даже Елеазар подчинился без слов.
Сестры поднялись в спальню. Софья, не говоря ни слова, юркнула в постель и прижалась к Елене. Та обняла её крепко, защищающе.
- Как думаешь, кто это был? - прошептала Софья.
- Не знаю, мышонок, - ответила Елена, - но это что-то недоброе. Очень недоброе.
Софья задремала почти сразу, убаюканная её теплом и голосом.
А Елена лежала с открытыми глазами. Сердце билось медленно, будто затаившись. Из-за окна всё так же звучал голос - ровный, холодный, зовущий. Он больше не звал её по имени. Только повторял: «Пустите… холодно…».
И у Елены разрывалось сердце. Ей хотелось открыть, впустить, обогреть Всеволода, вытащить его из лап тьмы. Но что-то внутри - голос разума или остаток интуиции - кричало: не верь, не открывай, не смотри!
Она зажала уши подушкой и начала молиться. Вслух, шёпотом, сбиваясь в словах.
А потом - всё вдруг стихло. Будто кто-то разом погасил весь шум. Только где-то вдалеке зашевелились первые предрассветные птицы.
И за окном медленно, неуверенно занялся слабый, бледный свет.
