РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Ночь прошла тяжело.
Иван спал за столом, уронив голову на руки, и во сне хмурился, вздрагивал, словно видел кошмары. Нюра не сомкнула глаз — сидела у сундука, гладила дочь по голове и слушала, как за окном затихает ветер, как последние капли падают с крыши, как где-то далеко, на реке, перекликаются ночные птицы.
Таиска спала беспокойно, металась, стонала.
Несколько раз просыпалась, смотрела на мать пустыми глазами и снова проваливалась в тяжёлое забытьё.
Нюра поила её тёплым настоем ромашки, поправляла одеяло, и слёзы капали на грубую холстину.
К утру всё затихло.
Луна ушла за лес, звёзды погасли одна за другой, и небо на востоке начало светлеть — сначала робко, потом всё смелее, наливаясь розовым и золотым.
Солнце поднималось из-за горизонта огромное, чистое, словно умытое ночным дождём.
Оно золотило верхушки деревьев, крыши изб, мокрую траву, и мир просыпался в сиянии и блеске.
Но в избе Куприяновых этого сияния не замечали.
Иван первым открыл глаза.
Голова гудела, во рту было горько, тело ломило, словно он не спал, а всю ночь таскал мешки.
Он поднялся, пошатываясь, глянул на сундук, где лежала Таиска, на жену, сидящую рядом, и отвернулся. Молча вышел во двор, умылся ледяной водой из колодца, напился. Стоял, смотрел на небо, на солнце, на птиц, и думал одну тяжёлую думу.
Как жить дальше? Этого он не знал.
Нюра вышла следом, встала у крыльца, теребя край фартука.
— Иван, — позвала тихо. — Завтракать будешь?
Он обернулся. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— А есть что? — спросил хрипло.
— Щи вчерашние, хлеб. Яичницу можно сделать.
— Делай, — махнул рукой и пошёл в сарай — проведать скотину.
Нюра вздохнула, вернулась в избу. Растопила печь, поставила чугунок со щами, разбила яйца на сковороду. Сашка с Петькой уже проснулись, сидели на полатях, испуганно поглядывая на сестру.
Таиска лежала неподвижно, глядя в потолок.
— Маманя, — позвала она вдруг тихо. — Маманя, а сегодня солнце будет?
Нюра вздрогнула, подошла.
— Будет, доченька. Вон уже светит. Видишь?
Таиска медленно повернула голову к окну.
За стеклом сияло солнце, яркое, радостное, и лучи его падали на пол, на стены, на её бледное лицо.
— Красивое, — сказала она так же тихо. — Только мне почему-то не радостно.
Раньше радостно было, а теперь нет.
Нюра прикусила губу, чтобы не зарыдать.
Села рядом, взяла дочь за руку.
— Пройдёт, доченька. Всё пройдёт. Ты только потерпи.
— А боль пройдёт? — спросила Таиска, глядя на неё своими чистыми глазами. — Там, внизу, ещё болит.
— Пройдёт, — пообещала Нюра, хотя сама не знала, пройдёт ли. — Я тебе трав дам, мазь сделаю. Заживёт.
— А Пашка больше не придёт? — снова спросила Таиска.
Нюра замерла.
— Нет, доченька. Не придёт.
И ты... ты не ходи с ним никуда больше.
Ни с кем не ходи. Только с нами. Слышишь?
— Слышу, — послушно кивнула Таиска. — Я ни с кем не пойду. Я не хочу больше ни с кем.
Завтракали молча.
Иван хлебал щи, глядя в стол. Мальчишки ели яичницу, то и дело косясь на сестру. Нюра пристроилась с краю, почти не ела, только смотрела на детей.
Таиска съела немного хлеба, запила молоком и снова легла.
— Я сегодня в поле пойду, — сказал Иван, поднимаясь. — Косить надо, пока погода.
Нюра кивнула.
— А с ней что делать? — спросил он, кивнув на дочь.
— Дома оставлю. Пусть лежит. Я пригляжу.
Иван хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел.
День тянулся медленно, как больная лошадь по раскисшей дороге.
Нюра управлялась по хозяйству, то и дело забегая в избу — проведать дочь.
Таиска лежала, смотрела в потолок, иногда засыпала, иногда просто лежала с открытыми глазами.
К обеду Нюре понадобилось сходить к колодцу за водой.
Она вышла на улицу, взяла коромысло, повесила вёдра и направилась к центру деревни. Сердце её колотилось тревожно — знала, что без пересудов не обойдётся.
Так и вышло. У колодца уже толпились бабы.
Увидели Нюру, замолчали, переглянулись.
А когда она подошла, зашептались, заулыбались криво.
— Здорово, Нюра, — первой подала голос толстая Марфа, известная сплетница. — Как дочка-то? Говорят, приболела?
Нюра стиснула зубы, опустила ведро в колодец.
— Здорова, — ответила коротко.
— А нам другое говорят, — встряла худая, востроносая Агафья. — Говорят, её Пашка Семёнов... того... на сеновале-то. Правда али нет?
Нюра замерла. Руки её дрожали, но она сдержалась.
— Врут люди, — сказала она глухо. — Ничего такого не было.
— Да что ты? — усмехнулась Марфа. — А чего ж она дома сидит, не показывается?
И Пашка, говорят, сам не свой ходит. Верка, мать его, всем рассказывает, что твоя Таиска сама к нему полезла.
Мол, окрутила парня, а теперь на него же и клеплет.
Нюра выдернула ведро из колодца, поставила на сруб. Глаза её потемнели.
— Верка врёт, — сказала она твёрдо. — Её Пашка силком... Дочку мою обидел. А они теперь на нас всё валят.
Бабы переглянулись. Кто-то сочувственно вздохнул, кто-то усмехнулся.
— Силком, говоришь, — протянула Агафья.
— А чего ж она с ним на сеновал пошла?
Небось сама побежала, как увидела. Они, убогие-то, они ж как животные — что хотят, то и делают.
Им закон не писан.
Нюра рванулась к ней, замахнулась коромыслом.
— Замолчи, падаль! — закричала она. — Не смей про дочь мою!
Она дитя малое, не понимает ничего! А твой язык поганый...
Бабы шарахнулись, но Марфа встала между ними, раскинула руки.
— Тихо, тихо! Чего разоралась? Правда глаза колет?
Иди отсюда, Нюра, иди.
Нечего тут скандалы затевать.
Нюра постояла, тяжело дыша, потом схватила вёдра и пошла прочь, не оглядываясь. А в спину ей летели смешки и шепотки.
Дома она упала на лавку и разрыдалась.
Впервые за много лет — громко, навзрыд, не стесняясь.
Таиска приподнялась с сундука, посмотрела на мать.
— Маманя, ты чего плачешь? — спросила она. — Тебе тоже больно?
Нюра подняла голову, посмотрела на дочь сквозь слёзы.
— Больно, доченька, — прошептала она. — Очень больно.
— А кто тебя обидел? — Таиска села, готовая идти защищать мать. — Я пойду, скажу им, чтоб не обижали.
— Не надо, — Нюра покачала головой. — Никто меня не обидел. Я сама. Просто устала.
Таиска подошла, села рядом, обняла мать.
Обняла крепко, по-своему, по-детски, прижалась щекой к плечу.
— Не плачь, маманя. Я с тобой. Я никому не дам тебя обидеть.
Нюра прижала дочь к себе и зарыдала пуще.
От этих слов, от этой наивной защиты, от того, что даже после всего, что случилось, Таиска осталась такой же чистой, такой же светлой, такой же любящей.
Вечером вернулся Иван.
Усталый, злой, пропахший потом и сеном.
С порога глянул на жену, на дочь, буркнул что-то и сел ужинать. Нюра поставила перед ним миску, села напротив.
— Иван, — начала она тихо. — В деревне судачат. Верка всем рассказывает, что Таиска сама к Пашке полезла.
Иван замер с ложкой у рта. Потом медленно опустил её, поднял глаза на жену.
— Чего?
— То. Сплетни пускает. Говорит, наговаривают на её сына, а сама Таиска... сама, мол, виновата.
Иван встал. Лицо его потемнело, кулаки сжались.
— Я эту суку... — начал он, но Нюра перебила:
— Не ходи, Иван. Хуже будет. Они ж стаей накинутся. Нас и так пальцами тычут. А если ты Верку тронешь — совсем затравят.
Иван заметался по избе, как зверь в клетке.
— Что же делать? Что делать, я тебя спрашиваю?! Молчать?
Смотреть, как нашу дочь грязью поливают? Как её убогой да потаскухой называют?
— А ты не слышал? — горько усмехнулась Нюра. — Уже называют. И ничего не сделаешь. Людям рты не заткнёшь.
Иван остановился у окна. Смотрел в темноту, где зажигались первые звёзды.
— Назар, — сказал он вдруг. — Надо к Назару сходить. Он мужик правильный, не из деревенских. Он заступится, если что.
— Зачем? — удивилась Нюра.
— А затем, что он Таиску от Семена спас. И, видать, не чужой ей.
Может, возьмёт её... под защиту.
А там видно будет.
Нюра промолчала. В голове её эта мысль укладывалась с трудом. Отдать дочь бирюку лесному? Но с другой стороны — кто ещё защитит? Кто ещё не осудит, не обзовёт, не плюнет в душу?
Таиска слушала этот разговор, лёжа на сундуке.
Имя Назара отозвалось в её сердце теплом.
Она вспомнила его добрые глаза, его хмурое, но такое родное лицо, землянику, которую он ел с её ладони.
И вдруг ей захотелось туда, в лес, к нему. Подальше от злых баб, от Пашки, от боли.
— Тять, — позвала она тихо. — А можно я к дяде Назару пойду? В лес?
Иван обернулся.
Впервые за долгое время посмотрел на дочь не с досадой, а с чем-то похожим на жалость.
— Зачем?
— Там хорошо, — просто ответила Таиска. — Там птицы поют, и дядя Назар добрый. Он меня не обидит.
Иван переглянулся с Нюрой. Нюра кивнула чуть заметно.
— Ладно, — сказал Иван. — Завтра схожу к нему. Поговорю.
Ночь опустилась на землю тихая и тёплая.
Луна взошла над лесом круглая, полная, залила всё вокруг серебряным светом.
Звёзды горели ярко, чисто, и Млечный Путь протянулся через всё небо широкой светящейся дорогой. Где-то в лесу ухал филин, где-то на реке плескалась рыба, и эти звуки были такими мирными, такими вечными, что казалось — никакое зло не может существовать под этим кротким небом.
Но зло существовало.
Оно жило в людских сердцах, в сплетнях, в злобных взглядах, в памяти о боли.
И только чистая душа Таиски, смотревшая на луну из окна тёмной избы, ещё верила, что мир добрый. Верила, несмотря ни на что.
Утро встало над тайгой хмурое, но тихое.
Солнце пробивалось сквозь плотную завесу облаков редкими лучами, и они скользили по верхушкам сосен, по мшистым кочкам, по темной воде лесного озера, что лежало в низине, как огромное, оправленное в зелень зеркало.
Воздух был сырой, тяжелый, пахло прелой листвой, грибами и хвоей. Где-то далеко стучал дятел, и этот стук разносился по лесу мерно и успокаивающе.
Назар сидел у костра перед своей избушкой, пил травяной взвар и смотрел на огонь.
Жил он здесь третий год, один, бирюком.
Изба была ладная, срубленная своими руками, с маленьким оконцем, с печкой-каменкой, с лавками вдоль стен.
Вокруг — ни души на версты.
Только зверь да птица.
И тишина. Такая густая, что уши закладывало.
Он уже собирался идти ставить силки на зайцев, когда услышал шаги.
Редко кто сюда забредал.
Охотники иногда, но те знали — у Назара не принято просто так в гости ходить, только по делу.
А тут шаги тяжелые, мужские, но неуверенные, словно человек не знает, туда ли идет.
Назар поднялся, взял ружье, но вскидывать не стал.
Ждал.
Из-за деревьев вышел Иван Куприянов.
Усталый, осунувшийся, с красными глазами, небритый.
Одежда мокрая от утренней росы, сапоги в грязи. Шел он долго, видно, с ночи.
— Назар, — позвал он хрипло, увидев избушку. — Ты здесь?
— Здесь, — ответил Назар, опуская ружье. — Чего надо, Иван?
Иван подошел, сел на поваленное бревно у костра, не спрашивая разрешения. Руки его тряслись. Назар молчал, ждал. Он умел ждать.
— Дело у меня к тебе, — начал Иван, глядя в огонь. — Тяжелое дело. Поговорить надо.
— Говори, — коротко бросил Назар.
Иван помялся, но потом, словно в омут головой, выложил все.
И про Семена, что в лес заводил, и про Пашку, что на сеновале силком... И про то, как ходил к ним, а Верка с вилами прогнала, и про сплетни деревенские, и про то, что Таиска теперь лежит, не встает, молчит и смотрит в стену пустыми глазами.
Говорил долго, сбивчиво, иногда замолкал, сглатывая ком в горле. Назар слушал молча.
Лицо его каменело с каждым словом, желваки ходили под кожей, кулаки сжимались сами собой.
— Пашка, говоришь, Семенов сын? — переспросил он, когда Иван замолчал.
Голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая сила, такая сдерживаемая ярость, что Иван поежился.
— Он, — кивнул Иван. — Щенок сопливый, семнадцатый год всего. А уже... такое. И Семен, отец его, сам тоже... змеиное отродье.
Назар встал, подошел к сосне, уперся в нее рукой.
Стоял так долго, молчал.
В голове его проносились картины — Таиска, чистая, светлая, с глазами, как лесное озеро, улыбающаяся ему, протягивающая горсть земляники.
И эти... Семен с Пашкой, что посмели поднять на нее руку, осквернить, растоптать.
— Где они сейчас? — спросил он, не оборачиваясь.
— В деревне, где ж им быть, — ответил Иван. — Пашка прячется, боится. Верка его, сука, не выдает.
Назар повернулся.
Глаза его были страшны — темные, бездонные, с бешенством, запертым глубоко внутри, но готовым вырваться наружу.
— Я с ними разберусь, — сказал он тихо. — С обоими.
Иван поднялся, подошел к нему.
— Ты это... Назар... Осторожней. Верка баба злобная, за вилы кинется.
И Семен хоть и трус, но в компании может...
— Не учи, — оборвал Назар. — Я не вчера родился. Ты лучше скажи — чего пришел? Просто рассказать али просьба есть?
Иван замялся, опустил глаза. Потом собрался с духом:
— Забери ее, Назар. Таиску.
Забери к себе, в лес. Спрячь от людей.
У тебя тут тихо, никто не тронет.
А в деревне ее сживут со свету.
Бабы сплетнями травят, мужики... мужики тоже не упустят.
Она же дитя, не понимает ничего, доверяет всем. А мы... мы не уберегли. Я не уберег.
Он сжал кулаки, и по щеке его, по небритой, грубой щеке, скатилась слеза.
Назар увидел это и отвел глаза. Неловко ему стало.
Не привык он к мужицким слезам.
— А она сама-то хочет? — спросил он глухо.
— Хочет, — кивнул Иван. — Она про тебя спрашивала.
Говорила, что ты добрый. Что у тебя в лесу хорошо, птицы поют.
Что ты ее не обидишь.
Назар промолчал.
Стоял, смотрел на лес, на небо, на дым костра, поднимающийся к верхушкам сосен. Думал.
О том, что жизнь его, одинокая, бирючья, может измениться. О том, что девчонка эта, чистая, не от мира сего, может стать ему... Кем? Дочерью? Женой? Просто живой душой рядом?
— Ладно, — сказал он наконец. — Заберу. Сегодня же.
Ты иди, готовь ее. А я... я сперва к Семену зайду.
Иван поднял на него глаза:
— Назар, не убивай. Не надо. Себе дороже выйдет. Тюрьма...
— Не учи, — повторил Назар. — Сказал — разберусь. Иди.
Иван ушел. А Назар еще долго стоял у костра, смотрел на огонь и думал. Потом собрался, взял ружье, надел чистую рубаху и пошел в деревню.
Деревня гудела, как растревоженный улей.
Сплетни расползались по дворам, как талая вода по низинам.
У колодца, у лавок, на завалинках — везде только и разговоров было что о Куприяновской дурочке и Пашке Семенове.
— Ты слышала? — стрекотала Марфа, подкатываясь к соседке.
— Пашка-то, Семенов сын, Таиску-то того... на сеновале.
А она, дура, и рада была, говорят. Сама к нему полезла.
— Да что ты! — ахала Агафья. — А я слышала, силком.
Вон Иван к Семену утром приходил, скандалил. Верка его с вилами прогнала.
— Силком! — фыркала Марфа. — Да кому она нужна, дура убогая, чтоб силком?
Сама, небось, на шею вешалась.
Они, блаженные, они же бесстыжие, как кошки.
Что хотят, то и делают.
— А Пашка-то, Пашка! — встревала третья. — Молодой совсем, а уже... И что теперь с ним будет?
— А ничего не будет, — уверенно заявляла Марфа.
— Его жалеть надо.
Совратила его дура, а он и повелся. Молодой, глупый.
А она... ей все равно.
Она ж не понимает ничего, что грех, что не грех.
Ей бы только мужиков завлекать.
Так и судачили. Жалели Пашку, клеймили Таиску. И никто не хотел слышать правду.
Верка, мать Пашки, ходила по деревне с гордо поднятой головой, всем рассказывала, какой ее сын хороший, работящий, а эта дурочка сама к нему приставала, сама на сеновал затащила, а теперь, видите ли, на него же и клеплет.
— Ироды! — кричала она на всю улицу. — Нашли на кого грешить! Мой Пашка — золото, а не парень! Это она, потаскуха, его окрутила!
Ее топить надо, а не на моего сына указывать!
Пашка сидел дома, прятался.
На люди не выходил.
Боялся. Но боялся не стыда, не позора — боялся расплаты.
Знал, что мужики такие дела просто так не оставляют.
Знал, что Иван может и убить.
Знал, что есть еще этот... Назар, бирюк лесной, что отца его тогда избил. И от этого страха внутри все холодело.
Семен тоже ходил сам не свой. Помнил, как Назар его тогда ударил — так, что искры из глаз. И понимал: это еще не конец. Назар просто так не прощает.
Их страхи оправдались.
Назар пришел в деревню к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени легли на дороги. Шел он не спеша, широким шагом, ружье за спиной, лицо хмурое, глаза — как сталь.
Мужики, встречавшиеся на пути, здоровались и поскорее отходили в сторону.
Бабы прятали глаза и крестились.
Он подошел к дому Семена. Во дворе никого не было. Назар толкнул калитку, вошел.
— Семен! — крикнул он громко. — Выходи!
В избе зашевелились.
Дверь приоткрылась, высунулась Верка.
Увидела Назара, побледнела, но снова набычилась:
— Чего надо? Опять пришел? Нет тут твоего Семена! Ушел!
— Врешь, — спокойно сказал Назар. — Семен, выходи.
И Пашку выводи.
Не прячьтесь, все равно найду.
Из-за спины Верки высунулся Семен, трусливо, оглядываясь.
— Назар, ты чего? — залебезил он. — Мы ж ничего... Мы не при делах...
— Молчи, — оборвал Назар. — Где Пашка?
Пашка сидел в избе, в углу, сжавшись в комок.
Услышал свое имя — вздрогнул, забился еще глубже.
Но Верка не сдавалась:
— Нет тут Пашки! Ушел он!
Не тронь его, ирод! Он дите еще! А эта ваша дура...
Она не договорила. Назар шагнул к ней так, что она отшатнулась. Глаза его были страшны.
— Еще раз назовешь ее дурой — язык вырву, — сказал он тихо, но так, что у Верки подкосились ноги. — Где Пашка?
Семен, поняв, что прятаться бесполезно, махнул рукой:
— В избе он. В углу сидит. Назар, не убивай, Христом Богом прошу...
Назар отодвинул его плечом и вошел в избу.
Пашка сидел на полу, за печкой, вжавшись в угол.
Увидел Назара — затрясся мелкой дрожью, заскулил, как щенок.
— Дяденька, не бейте! Я не хотел! Она сама! Она сама пришла, сама...
Назар не слушал.
Он подошел, схватил парня за шиворот и выволок на середину избы.
Пашка был щуплый, невысокий, трясся всем телом, лицо в слезах.
— Сама, говоришь? — Назар глянул на него сверху вниз. — Сама к тебе пришла? Сама на сеновал полезла?
— Да, да! — закивал Пашка. — Она сама! Она все время улыбалась, заглядывала...
Назар ударил.
Один раз, коротко, без замаха — кулаком в челюсть.
Пашка отлетел к стене, заскулил, закрывая лицо руками.
— Врешь, — сказал Назар. — Она не такая. Она чистая. А ты... ты тварь.
Он подошел, поднял парня за грудки и ударил снова.
Потом еще и еще.
Пашка визжал, закрывался, но удары сыпались градом.
Верка влетела в избу с вилами, но Назар, не оборачиваясь, перехватил их, вырвал из рук и переломил о колено, как сухие прутья.
— Не лезь, баба, — бросил он. — Убью.
Верка отшатнулась, завыла, но подойти не посмела.
Семен стоял у двери, трясся, но тоже не вмешивался.
Назар бил долго и страшно.
Не убил — пожалел, но избил так, что Пашка превратился в кровавое месиво.
Когда Назар остановился, парень лежал на полу без сознания, лицо его было неузнаваемо.
— Это тебе за Таиску, — сказал Назар, вытирая руки о тряпку.
— Если еще раз... хоть пальцем... убью. И тебя, и отца твоего. Понял?
Пашка не отвечал — не мог. Семен торопливо закивал:
— Поняли, Назар, поняли! Не тронем! Никогда!
Назар вышел, не оглядываясь. Во дворе его догнал взвизг Верки, но он даже ухом не повел. Шел к дому Куприяновых.
В избе Куприяновых было тихо. Нюра сидела у сундука, гладила дочь по голове.
Таиска лежала, смотрела в потолок. Иван сидел за столом, крутил в руках пустую кружку.
— Доченька, — говорила Нюра тихо. — Ты послушай.
Мы с отцом решили...
Ты поживешь пока у Назара.
В лесу. Там хорошо, тихо.
Никто тебя не обидит.
А мы будем приходить, навещать. Хорошо?
Таиска повернула голову. Глаза ее — чистые, зеленые, как трава, как лесное озеро — смотрели на мать с доверием и непониманием.
— А ты придешь, маманя?
— Приду, доченька. Обязательно приду.
— И тятя придет?
— И тятя, — подал голос Иван, не поднимая глаз.
— И Сашка с Петькой?
— И они.
Таиска помолчала, потом спросила:
— А дядя Назар не будет меня бить? Как тятя вожжами?
Нюра вздрогнула, бросила быстрый взгляд на Ивана.
Тот сжал кружку так, что она хрустнула.
— Нет, доченька. Он добрый. Он тебя защитит.
— А Пашка там будет?
— Нет. Пашка больше никогда к тебе не подойдет.
Таиска снова замолчала, глядя в потолок.
Потом медленно села, посмотрела в окно, где уже сгущались сумерки.
— Хорошо, — сказала она просто. — Я пойду к дяде Назару.
Он мне землянику давал.
И глаза у него добрые.
Нюра прижала дочь к себе, зарыдала беззвучно. Иван отвернулся к окну, чтобы не видеть.
В это время дверь отворилась, и вошел Назар.
Остановился на пороге, оглядел всех. Взгляд его упал на Таиску — бледную, тихую, с глазами, полными доверия и боли.
И сердце его, зачерствевшее за три года одиночества, дрогнуло.
— Готова? — спросил он коротко.
Таиска поднялась, подошла к нему. Остановилась, глядя снизу вверх.
— Дядя Назар, — сказала она. — А у тебя там цветы есть? В лесу?
— Есть, — ответил он, и в голосе его впервые за долгое время появилась мягкость.
— Много. Все твои будут.
— И птицы поют?
— Поют.
— И никто не обидит?
— Не обидит. Я рядом буду.
Таиска улыбнулась. Впервые за эти дни. Слабо, чуть заметно, но улыбнулась.
Нюра собрала узелок — хлеба, сала, лука, смену белья.
Сунула дочери в руки.
Иван подошел, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и отвернулся.
— Пойдем, — сказал Назар. — Пока совсем не стемнело.
Они вышли во двор.
Ночь уже опускалась на землю, но было еще светло — летние сумерки тянутся долго.
На небе загорались первые звезды, и запад горел багровым заревом. Пахло нагретой за день землей, травой, и где-то далеко заливался соловей.
Таиска оглянулась на дом, на мать, стоящую на крыльце, на отца, застывшего у калитки. Помахала рукой.
— Я приду, маманя! — крикнула. — Я скоро приду!
Нюра кивнула, утирая слезы.
И они пошли — высокий, широкоплечий мужчина с ружьем за спиной и тоненькая девушка в стареньком сарафане, босая, с узелком в руке.
Пошли через поле, через луг, к темнеющему лесу.
Трава шуршала под ногами, роса холодила ступни, и где-то высоко, в уже темном небе, загорались все новые и новые звезды.
Таиска шла и смотрела по сторонам. Мир снова становился добрым. Трава пахла, птицы пели, рядом шел человек, который обещал защиту.
И боль внутри, в груди и там, где было обижено тело, начала понемногу отпускать.
Не проходить — отпускать, давая место чему-то новому.
У опушки леса она остановилась, оглянулась. Деревня виднелась вдали огоньками, и оттуда доносился лай собак, мычание коров, редкие голоса.
— Не бойся, — сказал Назар. — Я с тобой.
— Я не боюсь, — ответила Таиска. — Мне хорошо.
И они вошли в лес. Темный, таинственный, полный ночных шорохов и запахов. Но Таиска не боялась. Рядом был тот, кто не обидит.
А в деревне, в избе Семена, выл на всю округу Пашка, которому Верка прикладывала к разбитому лицу мокрые тряпки.
И плакала не от жалости к сыну, а от бессильной злобы.
Но никто ее не жалел. Потому что правда была не на ее стороне.
Осень в тот год пришла в тайгу тихая и золотая.
Листья на березах пожелтели, осины затрепетали багрянцем, и только сосны да ели стояли зеленые, темные, словно стражи, охраняющие покой этого лесного уголка.
Воздух сделался прозрачным и звонким, пахло прелой листвой, грибами и той особенной, ни с чем не сравнимой свежестью, что бывает только в начале сентября, когда лето уже ушло, а зима еще не наступила, и природа замирает в золотом полусне.
Избушка Назара стояла на небольшой поляне у самого озера. Озеро было круглое, темное, с чистой, как слеза, водой.
По утрам над ним поднимался легкий туман, и в этом тумане плавали утки, крякали, перекликались, и эхо разносило их голоса далеко по лесу.
Назар срубил эту избу три года назад, когда ушел от людей.
Думал — доживет здесь свой век один, бирюком. Но судьба распорядилась иначе.
Таиска проснулась рано.
Солнце еще не взошло, только край неба на востоке начал светлеть, розоветь, обещая ясный день.
Она лежала на лавке, укрытая тулупом, и смотрела в маленькое окошко. За стеклом виднелись верхушки сосен, темные на фоне светлеющего неба, и первые птицы уже начинали свою утреннюю перекличку.
— Дядя Назар, — позвала она тихо. — А сегодня солнце будет?
Назар уже не спал.
Он лежал на своей лежанке у печи, смотрел в потолок и думал.
Думал о том, как странно устроена жизнь. Еще месяц назад он был один, и тишина давила на уши.
А теперь рядом с ним это дитя, чистое, светлое, и тишина стала другой — живой, теплой.
— Будет, — ответил он, поворачиваясь к ней. — Спи еще, рано.
— Не хочу спать, — Таиска села, потянулась. Тулуп сполз, открыв худенькие плечи в выцветшей рубахе. — Пойду на озеро смотреть.
— Холодно, — нахмурился Назар. — Роса. Простынешь.
— Не простужусь, — улыбнулась она. — Я сильная.
Она вскочила с лавки, босая, накинула на плечи старый эипун Назара, который был ей велик, как платье, и выскользнула за дверь. Назар вздохнул, поднялся, пошел следом.
Таиска стояла на берегу, втянув голову в плечи от утреннего холодка, и смотрела, как озеро дышит туманом.
Ноги ее, босые, стояли на мокрой траве, но она не замечала холода. Глаза ее — те самые, зеленые, чистые — смотрели на мир с той же радостью, что и раньше, но теперь в них появилось что-то новое.
Не боль — та ушла, растворилась в лесной тишине. А какая-то глубина, спокойствие.
— Красиво, — прошептала она. — Дядя Назар, здесь как в раю.
Назар подошел, встал рядом. Смотрел на озеро, на лес, на эту девчонку в своем эипуне, и сердце его, зачерствевшее за годы одиночества, оттаивало понемногу.
— Рай, говоришь, — усмехнулся он. — Ну, живи. Только завтракать иди, я кашу сварил.
— С молоком? — обернулась она.
— С молоком. Коза у меня есть, помнишь? Белая.
— Помню, — кивнула Таиска и побежала к избе, смеясь.
Назар смотрел ей вслед и думал о том, что этот смех — лучшее, что он слышал за последние годы.
И что он никому не даст его обидеть. Никому.
Так и потекла их жизнь.
День за днем, неделя за неделей. Назар учил Таиску лесным премудростям — какие грибы брать, какие обходить, где ягоды растут, как рыбу ловить, как костер разводить, чтобы дым не ел глаза. Она слушала внимательно, запоминала, но чаще просто радовалась всему, что видела вокруг.
Каждый листок, каждая шишка, каждая птица вызывали в ней восторг.
— Дядя Назар, гляди, белка! — кричала она, прыгая на месте. — Какая рыжая! А хвост какой!
— Вижу, — улыбался он в бороду. — Тише, спугнешь.
— А можно ее погладить?
— Не дастся. Дикая.
— Жалко, — вздыхала она и бежала дальше.
А он шел следом и чувствовал, как внутри разливается тепло, которого он не знал много лет.
С тех самых пор, как схоронил жену.
По вечерам они сидели у костра. Таиска поджав под себя ноги, смотрела на огонь и слушала, как потрескивают дрова.
Иногда просила рассказать сказку, и Назар рассказывал — про охотников, про зверей, про лесных духов.
Она верила всему, и глаза ее горели в свете костра, как звезды.
— Дядя Назар, — спросила она однажды. — А почему ты один живешь? У тебя же никого нет.
Назар помолчал, глядя в огонь.
— Была жена, — сказал он глухо. — Померла. Детей Бог не дал. Вот и остался один.
— А как ее звали?
— Акулина.
— Красивое имя, — Таиска вздохнула. — А ты по ней скучаешь?
— Скучаю, — признался Назар. — Но теперь... теперь легче.
Он посмотрел на нее, и она улыбнулась ему своей светлой улыбкой. И он понял, что сказал правду.
Осень шла к середине.
Листва облетала, дни становились короче, ночи — холоднее.
Назар готовил избу к зиме: конопатил стены, таскал дрова, чинил крышу.
Таиска помогала чем могла — подавала, держала, носила. И не уставала, не жаловалась.
— Устала? — спрашивал он.
— Нет, — отвечала она и снова бралась за работу.
Однажды утром Таиска проснулась и почувствовала что-то странное. Внутри, внизу живота, было непривычное, тянущее ощущение. Она прислушалась к себе — и вдруг вспомнила.
Вспомнила тот день на сеновале, боль, кровь. Сердце ее забилось тревожно.
— Дядя Назар, — позвала она, когда он вошел с вязанкой дров.
— Чего? — он обернулся и увидел ее лицо — испуганное, бледное.
— Со мной что-то не так, — прошептала она. — Там... внутри... странно. И живот... растет, кажется.
Назар замер. Дрова выпали из рук. Он подошел, сел рядом, взял ее за руку.
— Расскажи, — сказал тихо.
И Таиска рассказала.
О том, что уже несколько дней чувствует тошноту по утрам, что груди налились, что живот стал тверже. Назар слушал, и лицо его становилось все мрачнее. Он понял. Понял раньше, чем она договорила.
— Таиска, — сказал он, когда она замолчала. — Ты... ты дитя ждешь. Ребенка.
Она смотрела на него непонимающе.
— Ребенка? Какого ребенка? Откуда?
— От Пашки, — глухо ответил Назар. — От того... с сеновала.
Таиска замерла. В глазах ее появился страх — первый страх за все это время.
— А это... это плохо? — спросила она шепотом.
Назар прижал ее к себе, погладил по голове.
— Нет, не плохо, — сказал он твердо. — Это жизнь. Ребенок — это хорошо. Он будет твой. И мой.
Она отстранилась, посмотрела на него с удивлением.
— Твой? Как твой?
— А так, — усмехнулся он.
— Никто не узнает, чей он на самом деле. Для всех он будет мой. Наш. Я выращу его как родного. И ты вырастишь. Мы вместе.
Таиска смотрела на него долго, вглядываясь в его хмурое, обветренное лицо, в глаза, в которых теперь светилась такая нежность, какой она никогда не видела.
— Ты добрый, дядя Назар, — сказала она наконец. — Самый добрый на свете.
И уткнулась носом в его плечо.
С этого дня Назар стал еще заботливее.
Он не отпускал Таиску далеко от избы, следил, чтобы она хорошо ела, не поднимала тяжелого.
По вечерам сидел рядом, гладил ее по голове и рассказывал сказки. А она слушала, положив голову ему на колени, и чувствовала, как внутри растет новая жизнь.
Зима пришла в тайгу внезапно. В одну ночь ударил мороз, выпал снег — густой, пушистый, укрыл землю белым одеялом. Утром Таиска вышла из избы и ахнула. Все вокруг было белым — белым и чистым, искрящимся на солнце.
Сосны стояли в снежных шапках, озеро замерзло и блестело, как зеркало, и только у самого берега чернела полынья, где плавали утки.
— Красота-то какая! — прошептала она, завороженная.
— Холодно, — сказал Назар, накидывая ей на плечи тулуп. — Иди в избу, простынешь.
— Не хочу в избу, — капризно надула губы Таиска. — Я хочу на снегу поваляться.
— Не смей, — строго сказал он. — Ребенок простудится.
Она вздохнула, но послушалась. Пошла в избу, села у печи, глядя на огонь. Руки ее лежали на животе, который уже заметно округлился.
— Ты там расти, маленький, — шептала она. — Расти здоровенький. Я тебя буду любить. И дядя Назар будет любить.
А Назар стоял у двери, смотрел на нее и думал о том, что никогда еще не был так счастлив.
Даже с Акулиной. Потому что тогда счастье было привычным, обыденным.
А теперь оно было выстраданным, завоеванным, спасенным.
Весна пришла поздно.
Снег таял долго, ручьи бежали по оврагам, озеро вскрылось, и снова прилетели утки.
Таиска ходила уже тяжело, живот выпирал под сарафаном, но она все так же улыбалась и радовалась каждому дню.
— Дядя Назар, а когда он родится? — спрашивала она.
— Скоро, — отвечал он. — Ты не бойся. Я рядом.
Но она боялась. Не за себя — за него, маленького, что жил внутри.
Вдруг ему будет больно? Вдруг он не захочет выходить?
Она вспоминала свою боль на сеновале и вздрагивала
. Но Назар был рядом, и страх отступал.
В конце мая, когда лес уже оделся в зеленую листву и зацвели первые цветы, у Таиски начались схватки. Это случилось утром, она как раз вышла на крыльцо подышать свежим воздухом.
Вдруг живот скрутило так, что она вскрикнула и схватилась за косяк.
Назар выбежал, подхватил ее на руки, занес в избу.
Уложил на лавку, застеленную чистой холстиной.
— Лежи, — сказал он. — Я за матерью схожу. За Нюрой. Она нужна.
— Не уходи! — испугалась Таиска. — Не оставляй меня!
— Я быстро, — пообещал он. — Я бегом. Ты только терпи.
И он побежал. Бежал через лес, через поле, не чувствуя усталости, не замечая веток, хлещущих по лицу. Вбежал в деревню, ворвался в избу Куприяновых.
— Нюра! — закричал он. — Скорее! Таиска рожает!
Нюра побледнела, схватила узелок с травами, чистой тканью и, не сказав ни слова, побежала за Назаром. Иван только перекрестил их вслед.
Они вернулись к вечеру. Таиска металась на лавке, стонала, но не кричала. Только губы кусала до крови.
— Маманя, — прошептала она, увидев мать. — Маманя, больно...
— Терпи, доченька, — Нюра присела рядом, погладила по голове. — Сейчас все будет. Ты сильная.
Назар вышел во двор, чтобы не мешать.
Сидел на чурбаке, смотрел на закат и слушал.
Слушал, как стонет Таиска, как причитает Нюра, как потрескивает огонь в печи.
И молился. Впервые за много лет — молился.
Роды были тяжелыми.
Таиска была мала ростом, узка в бедрах, ребенок долго не хотел выходить.
Нюра поила ее отварами, массировала живот, приговаривала ласковые слова.
А Таиска терпела. Ради него. Ради маленького.
— Тужься, доченька, тужься! — крикнула Нюра. — Еще немного!
Таиска собрала последние силы, закричала — и вдруг боль отпустила. И сразу же раздался тонкий, пронзительный крик младенца.
— Сын! — зарыдала Нюра. — Сын у тебя, доченька! Здоровенький!
Таиска открыла глаза.
Сквозь пелену пота и слез увидела маленький комочек, который мать положила ей на грудь.
Крошечное личико, сморщенное, красное, и глаза — закрыты пока.
— Сынок, — прошептала она. — Мой сыночек...
Назар вбежал в избу, услышав крик. Остановился у порога, смотрел. Таиска лежала бледная, мокрая от пота, но улыбалась.
А на груди у нее копошился маленький человечек.
— Сын, — повторил Назар, и голос его дрогнул. — Сын.
Он подошел, сел рядом, взял Таиску за руку.
— Молодец, — сказал он тихо. — Какая же ты молодец.
— Наш, — прошептала она, глядя на него. — Наш сын.
Назар кивнул. Слеза скатилась по его небритой щеке — первая слеза за много лет.
Нюра смотрела на них и плакала. Плакала от счастья, от облегчения, от того, что дочь ее жива, что внук родился, что есть у них теперь надежда.
Ребенка назвали Иваном — в честь деда.
Назар настоял, чтобы по отцу Таиски. Иван Иванович — звучало гордо.
А для Таиски он был просто Ванечка, Ванятка, маленькое солнышко.
Жизнь потекла по-новому. Теперь в избушке было трое.
Назар уходил на охоту, ставил силки, ловил рыбу.
Таиска оставалась с сыном. Кормила, пеленала, пела ему песни — те самые, что пели птицы в лесу. Ванечка рос здоровым, крепким, на удивление спокойным.
Он редко плакал, только когда хотел есть или мокрый.
— В тебя, — говорил Назар, глядя на него. — Такой же светлый.
— И в тебя, — улыбалась Таиска. — Сильный будет.
Она взрослела на глазах.
Уже не та наивная девочка, что бегала босиком по росе, а молодая мать, заботливая, ответственная.
Но глаза остались теми же — чистыми, зелеными, доверчивыми. Только теперь в них прибавилось мудрости.
Лето пролетело незаметно.
Ванечка подрос, начал улыбаться, узнавать мать и Назара.
Осенью они всей семьей собирали грибы, ягоды, готовились к зиме. Таиска уже не боялась леса, ходила смело, знала каждую тропку.
Назар учил ее стрелять из ружья — на всякий случай.
— А если зверь? — спрашивал он.
— Я не боюсь зверей, — отвечала она. — Звери добрые.
— Волки не добрые, — усмехался он. — Но ты права, от волка убежать можно. А от человека — не всегда.
Таиска вспоминала Пашку и вздрагивала. Но теперь рядом был Назар, и страх уходил.
Зимой они сидели в избе, грелись у печи.
Ванечка ползал по полу, пытался вставать, держась за лавку. Таиска смотрела на него и улыбалась.
— Назар, — позвала она однажды вечером. Он уже давно перестал быть для нее «дядей», просто Назар.
— Чего?
— А ты меня любишь?
Он замер. Повернулся к ней. В свете лучины лицо его казалось высеченным из камня — морщины, щетина, седина в волосах. Но глаза... глаза были теплыми.
— Люблю, — сказал он просто. — Давно уже.
— И я тебя люблю, — ответила Таиска. — Ты мой самый родной. Ты мой ангел.
— Ангел, — усмехнулся он. — Я? С ружьем да с топором?
— Ты, — кивнула она. — Ты меня спас. Ты Ванечку спас. Ты жизнь мне подарил. Какой же ты не ангел?
Он не нашел, что ответить. Только привлек ее к себе, обнял, поцеловал в макушку.
Так они и жили.
В лесу, вдали от людей, от сплетен, от злобы. Иногда приходила Нюра — проведать, принести гостинцев, понянчить внука.
Иван тоже приходил, но реже — стеснялся, не знал, как себя вести с дочерью, которую когда-то хотел выгнать.
Но Таиска не помнила зла. Она встречала его улыбкой, сажала за стол, угощала.
— Тять, ты не грусти, — говорила она. — У меня все хорошо. Ты не виноват.
И Иван уходил, унося в душе тепло и стыд.
Прошло еще несколько лет.
Ванечка подрос, стал бегать по лесу, помогать Назару — таскать хворост, носить удочки. Таиска ждала второго ребенка. На этот раз от Назара. И носила его легко, радостно, потому что знала — рядом тот, кто не предаст, кто защитит.
Однажды летним вечером они сидели на берегу озера. Солнце садилось, золотя верхушки сосен, вода горела алым и розовым, и над лесом плыла тишина, нарушаемая только птичьими голосами да редким плеском рыбы.
Ванечка возился в песке у самой воды, строил замок из камешков. Таиска сидела, положив голову на плечо Назара, и смотрела на сына.
— Счастливый? — спросила она тихо.
— Счастливый, — ответил Назар. — А ты?
— Я очень счастливая, — прошептала она. — Я в раю живу. С тобой. С Ванечкой. С тем, кто внутри. У меня все есть.
Он поцеловал ее в висок. И они долго сидели так, молча, глядя на закат.
Где-то далеко, в деревне, гудели сплетни и злоба, но сюда они не долетали.
Лес хранил свой покой, свое тепло, свою любовь. И в этом лесу жила Таиска — когда-то «ущербная», «дурочка», а теперь — счастливая жена и мать.
Потому что счастье не в уме, не в богатстве, не в людской молве. Счастье — в том, чтобы быть нужным, чтобы любить и быть любимым. И она это знала.
Ванечка подбежал к ним, мокрый, с песком в волосах.
— Мам, пап, глядите, какую я ракушку нашел! — закричал он, протягивая им маленькую, перламутровую ракушку.
Таиска взяла ее, повертела в руках, улыбнулась.
— Красивая, — сказала она. — Как ты. Как мы все.
И солнце село за лес, оставив на небе розовый отблеск и обещание нового дня. Дня, который они встретят вместе. Всегда вместе.
. Конец.