Три года Василий приходил на эту лавочку. Каждый четверг. Садился, открывал термос, ждал своего времени. Никто не садился рядом.
Сегодня — женщина. Незнакомая. Остановилась, посмотрела на него.
— Можно?
Он подвинулся. Она села с краю.
Сидели молча. Он достал термос. Открутил крышку.
— Чай будете?
Она повернулась. Удивлённые глаза.
— Чай? Из термоса? Мне?
— Вам. Горячий ещё.
Пауза.
— Сто лет никто мне чай не наливал.
— Мне тоже.
Она молчала.
Лавочка была занята.
Вера остановилась в двух шагах, сжимая в руке бумажный номерок. Одиннадцать тридцать, терапевт, кабинет семь. Ещё сорок минут. А сидеть негде — только эта лавочка под липой, и на ней уже кто-то.
Старик. Худой, в сером пиджаке, с аккуратной седой бородой. Сидел с краю, смотрел перед собой. На коленях — синий термос с облупившейся краской.
Вера поправила платок на голове. Стоять сорок минут она не могла. Ноги не те.
— Можно? — спросила она.
Старик повернул голову. Посмотрел так, будто не сразу понял вопрос.
— Садитесь, — сказал он и подвинулся, хотя места и так хватало.
Вера села с другого края. Между ними осталось полметра пустой скамейки.
***
Листья падали с липы — медленно, по одному. Жёлтые, сухие. Один упал ей на колено, она смахнула его машинально.
Сидели молча.
Вера смотрела на своё отражение в телефоне. Экран чёрный, телефон разряжен. Дочь сказала: приедешь к двум, ключи у соседки возьмёшь. Но соседки не оказалось дома. А до двух — ещё три часа.
Господи, куда деваться? Она приехала из деревни вчера вечером. Восемь часов в автобусе. Дочь встретила, привезла, показала комнату. А утром ушла на работу — и всё. «Мам, я не могу отпроситься, сама понимаешь».
Понимала. Конечно, понимала. Дочь — взрослая женщина, сорок шесть лет, свои заботы. А мать из деревни — это так, в нагрузку.
Вера достала номерок. Посмотрела на цифры. Убрала обратно в карман.
Рядом раздался щелчок. Она повернула голову — старик открывал термос. Синий, с облезлой эмалью. Крутил крышку медленно, будто это была отдельная работа.
Он поймал её взгляд. Остановился.
— Чай будете?
Вера моргнула.
— Что?
— Чай, — повторил он. — Горячий ещё. С мятой.
Она же хотела отказаться. Конечно, хотела. Чужой человек, чужой термос, господи, что за глупости. Но руки были холодные. И в животе пусто — не завтракала.
— Буду, — сказала она.
Старик налил чай в крышку термоса и протянул ей. Вера взяла — пальцы коснулись тёплого металла. Пар поднимался, пахло мятой и чем-то ещё, забытым.
— Спасибо, — сказала она. Отпила. Тепло пошло вниз, в грудь. — Сто лет никто мне чай не наливал.
Старик кивнул. Помолчал.
— Мне тоже, — сказал он. — То есть — я сам себе.
Вера посмотрела на него. Он смотрел на термос.
И оба рассмеялись.
Негромко, коротко. Просто — вырвалось. Плечи опустились сами. Когда это она успела их поднять?
***
— Вы тоже к врачу? — спросила Вера.
— К терапевту, — ответил он. — Без четверти двенадцать.
— А я в половину.
— Значит, вы раньше.
— Значит, раньше.
Она допила чай и вернула крышку. Старик налил себе, прямо из горла термоса. Отпил.
— Я каждую неделю хожу, — сказал он. — Третий год.
— Болеете?
Он пожал плечами.
— Не очень. Давление. Спина. Обычное.
— А зачем тогда каждую неделю?
Он не ответил сразу. Сделал глоток. Посмотрел на листья.
— Там люди, — сказал он наконец. — В очереди. В коридоре. Поговорить можно. Или хотя бы послушать.
Вера молчала.
— Жена умерла три года назад, — сказал он. — В августе будет три. Или уже было, не помню.
— В августе было, — сказала Вера. — Сейчас октябрь.
— Да. Значит, три года и два месяца.
Он закрутил термос. Руки у него были большие, костлявые. Кольцо на безымянном пальце — золотое, тонкое.
— Она этот термос купила, — сказал он. — На рынке. Я ругался — зачем, дома чайник есть. А она смеялась. «Пригодится». Вот и пригодился.
Вера подумала о своём муже. Десять лет назад. Инсульт, скорая, три дня в реанимации. Она даже попрощаться не успела — не пустили.
— Мой тоже, — сказала она. — Десять лет. Только не в августе. В феврале.
Старик посмотрел на неё. Глаза у него были серые, спокойные.
— Трудно?
— Первые годы — да. Потом привыкаешь.
— Привыкаешь, — повторил он. — Наверное.
Лист упал на лавочку между ними. Она смотрела на него, жёлтый, с коричневым краем.
— Я не привык, — сказал он. — Просто перестал замечать.
***
— А вы откуда? — спросил он.
— Из деревни. Триста километров отсюда.
— К дочери?
— К дочери.
— Погостить?
Вера помолчала. Поправила платок.
— Не знаю, — сказала она. — Может, насовсем.
Он кивнул. Не удивился, не стал расспрашивать.
— В деревне одной тяжело, — сказал он. — Особенно зимой.
— Да.
— Дрова, вода, снег чистить.
— Да.
Она не стала говорить, что дело не в дровах. Дело в том, что соседка Клава умерла в мае, а другие соседи — дачники, приезжают только летом. Дело в том, что магазин закрылся год назад, и теперь за хлебом надо ехать в райцентр. Дело в том, что последний раз она разговаривала с живым человеком неделю назад — с почтальоном, который принёс пенсию.
— Дочь позвала? — спросил он.
— Позвала.
Это было правдой. Дочь позвала. «Мам, приезжай, чего там одной сидеть». Только голос у неё был такой, как будто она заранее устала от этого разговора.
— Рада?
Вера взглянула на него. Он смотрел на термос.
— Не знаю, — сказала она. — Наверное.
***
Окно на втором этаже открылось. Женщина в белом халате высунулась, посмотрела вниз. Рыжие волосы, строгое лицо.
Вера узнала её — медсестра из регистратуры. Она забирала номерок час назад.
Медсестра посмотрела на лавочку, на них двоих. Улыбнулась. Постучала ручкой по подоконнику — раз, другой. И закрыла окно.
— Знакомая? — спросил Василий.
— Нет, — сказала Вера. — Просто медсестра.
Он кивнул.
— Я Василий, — сказал он. — Забыл представиться.
— Вера.
— Красивое имя.
— Старое, — сказала она. — Сейчас так не называют.
— А зря.
Она отвела взгляд. Господи, в семьдесят четыре года — и такая глупость? Но он сказал это просто, без заигрывания. Констатация факта.
— У меня жену звали Лида, — сказал он. — Тоже старое имя.
— Хорошее.
— Да.
Он замолчал. Посмотрел на часы — простые, с кожаным ремешком.
— Вам скоро, — сказал он.
— Да. Ещё пятнадцать минут.
— Пойдёте раньше? Очередь занять?
— Можно и так.
Но она не встала. Сидела, смотрела на листья. Руки уже не мёрзли.
***
— А вы где живёте? — спросила она.
— Здесь. В пятиэтажке за углом.
— Один?
— Один.
— Дети?
— Сын. В Москве. Приезжает на Новый год. Иногда.
Она кивнула. Очень знакомо.
— Моя тоже, — сказала она. — То есть не в Москве. Здесь. Но приезжала в деревню раз в год. Иногда.
— Обижаетесь?
Вера подумала.
— Раньше обижалась, — сказала она. — Теперь нет. Устала обижаться.
— Понимаю.
Он открутил крышку термоса. Потряс — чай закончился.
— Жалко, — сказал он. — Могли бы ещё по чашке.
— Ничего.
— В следующий раз возьму побольше.
Он сказал это просто, машинально. И замер. Понял, что сказал.
Вера тоже замерла.
Следующий раз?
***
— Я здесь каждый четверг, — сказал он быстро. — В это время. К врачу. Ну, вы знаете.
— Знаю.
— Можете... если хотите... Тоже прийти. В смысле — если будете в городе.
Она молчала.
Господи, что это? Он ей что, свидание назначает? В семьдесят шесть лет? На лавочке у поликлиники?
Но он не смотрел на неё. Крутил крышку термоса — туда-сюда, туда-сюда. Пальцы слегка дрожали.
Неужели боится? Боится, что она откажется?
— Я буду в городе, — сказала Вера. — Теперь буду.
Он поднял голову.
— Тогда... — он замолчал. Откашлялся. — Тогда, может, номерами обменяемся? Телефонными. Если что.
— Если что?
— Ну... если передумаете. Или если погода плохая. Или если...
— Василий.
Он замолчал.
— Давайте, — сказала она.
***
Она достала телефон. Вспомнила — разряжен.
— Не работает, — сказала она. — Батарея села.
Он полез в карман пиджака. Достал мятую бумажку, ручку.
— Тогда я вам свой напишу. А вы мне — потом. Когда зарядите.
— Хорошо.
Он писал медленно, крупными буквами. Руки у него всё ещё слегка дрожали.
— Вот, — он протянул бумажку. — Василий Петрович Храмов. Это если вдруг забудете.
— Не забуду.
Она взяла бумажку. Сложила вчетверо. Убрала в карман — тот же, где номерок.
— Спасибо за чай, — сказала она.
— Спасибо, что составили компанию.
Она встала. Ноги затекли — сидела долго.
— Мне пора, — сказала она.
— Да. Конечно.
Он тоже встал. Они стояли друг напротив друга — два старых человека под липой. Листья падали вокруг них. Тихо, медленно.
— До четверга, — сказал он.
— До четверга.
Она повернулась и пошла к поликлинике. Медленно, придерживая сумку. На полпути оглянулась.
Он всё ещё стоял. Смотрел ей вслед. Синий термос в руке.
Она помахала — коротко, ладонью. Он поднял термос. Не помахал — просто поднял.
***
В коридоре пахло хлоркой и чем-то больничным. Вера села на стул у кабинета семь. Достала номерок, посмотрела на него.
Потом достала бумажку с номером. Развернула.
«Василий Петрович Храмов. 8-915...»
Почерк корявый, как у школьника. Цифры прыгают. Семёрка похожа на единицу.
Она тут же улыбнулась.
— Следующий! — крикнули из кабинета.
Вера встала. Убрала бумажку обратно в карман. Постучала в дверь.
Сегодня терапевт. Завтра — устроиться у дочери. Привыкнуть к городу. Понять, как здесь жить.
Но в четверг — лавочка.
***
Врач оказался молодым, лет тридцати пяти. Смотрел в компьютер, щёлкал мышкой.
— На что жалуетесь?
— Давление, — сказала Вера. — И голова иногда кружится.
— Давно?
— Последний год.
Он измерил давление, посмотрел, записал. Выписал направления на анализы.
— Придёте в пятницу, заберёте результаты.
— Хорошо.
Она встала. Взяла бумажки. Пошла к двери.
— А вы местная? — спросил врач.
— Теперь да.
Он кивнул. Уже не слушал.
Вера вышла в коридор. Постояла у окна.
Сквер был виден сверху — лавочка, липа, асфальт в жёлтых листьях. На лавочке сидел Василий. Всё там же.
Рядом с окном стояла медсестра — та самая, рыжая. Смотрела вниз.
— Знакомый? — спросила она.
— Познакомились только что.
Медсестра улыбнулась.
— Он здесь каждый четверг, — сказала она. — Уже три года. Сначала думали — ипохондрик. Потом поняли — просто одинокий.
Вера молчала.
— Хорошо, что вы сели, — сказала медсестра. — Он обычно один сидит.
— Я не специально.
— Знаю. Но всё равно хорошо.
Она ушла, стуча каблуками.
Вера смотрела в окно. Василий всё ещё сидел. Крутил крышку термоса — туда-сюда, туда-сюда.
Ждёт? Нет, не ждёт. Ему ещё пятнадцать минут до приёма. Просто сидит.
Она отвернулась от окна и пошла к выходу.
***
На улице было холодно. Ветер поднялся, листья кружились. Вера застегнула куртку, подняла воротник.
Лавочка была пуста. Василий ушёл — наверное, поднялся к врачу.
Она постояла у лавочки. Провела рукой по деревянной спинке. Холодная.
Позвонить дочери? Спросить, когда вернётся? Телефон разряжен.
Ничего. Соседку найдёт. Или подождёт в подъезде.
Она пошла к остановке. Медленно, не торопясь.
В кармане лежали две бумажки — номерок, который больше не нужен, и номер телефона, который, может быть, понадобится.
***
Дочь вернулась в семь. Усталая, с пакетами из магазина.
— Ну как сходила? — спросила она, не глядя на мать. — Что врач сказал?
— Анализы назначил. В пятницу заберу.
— Хорошо. Ужин будешь?
— Буду.
Они сели за стол. Дочь разогрела что-то в микроволновке, разложила по тарелкам. Ела быстро, глядя в телефон.
Вера смотрела на неё. Сорок шесть лет. Морщинки у глаз. Волосы с сединой. Когда она успела постареть?
— Мам, чего ты? — Дочь подняла голову.
— Ничего. Смотрю.
— На что?
— На тебя.
Дочь отвела взгляд. Сделала глоток чая.
— Мам, я хотела сказать... Насчёт ключей. Я закажу тебе копию. Завтра сделаю.
— Хорошо.
— И насчёт комнаты. Там шкаф освободи, я вещи твои куда-нибудь сложу.
— Хорошо.
— Только не обижайся. Просто у меня тесно. Сама видишь.
— Вижу.
Вера доела. Встала, отнесла тарелку в раковину.
— Мам, я помою, оставь.
— Ничего, я сама.
Она открыла воду. Тёплая, не то что в деревне — там грела на печке.
— Мам, — сказала дочь. — Ты чего такая... странная?
— Какая?
— Не знаю. Другая.
Вера выключила воду. Вытерла руки.
— Я познакомилась сегодня, — сказала она. — С человеком.
— С каким человеком?
— С мужчиной. На лавочке. У поликлиники.
Дочь замерла с чашкой у рта.
— Мам, ты серьёзно?
— Серьёзно. Он угостил меня чаем. Из термоса.
— И что?
— И мы поговорили. Обменялись номерами.
Дочь поставила чашку на стол. Медленно.
— Мам, — сказала она. — Тебе семьдесят четыре года.
— Я знаю.
— И ты... что? Свидание ему назначила?
— Не свидание. Просто договорились встретиться. В четверг. На той же лавочке.
Дочь молчала. Смотрела на мать.
— Он вдовец, — сказала Вера. — Три года один. Ходит в поликлинику, чтобы с людьми поговорить. Понимаешь?
— Понимаю.
— Может, и не понимаешь.
Вера села обратно за стол. Положила руки на колени.
— Знаешь, сколько я одна? — спросила она. — Десять лет. После отца. Соседка Клава умерла в мае. Больше не с кем говорить. Совсем не с кем.
— Мам...
— Я не жалуюсь. Просто объясняю. Когда человек три часа разговаривает с почтальоном — это не норма. Это одиночество.
Дочь молчала.
— И когда мужчина в семьдесят шесть лет предлагает чай из термоса — это не смешно. Это... — Вера замолчала. Искала слово. — Это по-человечески.
— Мам, я же не смеюсь.
— Знаю.
Она встала. Пошла к двери.
— Спокойной ночи, — сказала она. — Завтра постараюсь не мешать.
— Мам.
Она остановилась.
— Ты не мешаешь, — сказала дочь. — Правда. Я просто... привыкла одна. Отвыкла с кем-то.
Вера кивнула.
— Я тоже отвыкла, — сказала она. — Но, может, пора привыкать обратно.
***
Ночью она долго не могла уснуть. Лежала в темноте, слушала город за окном. Машины, голоса, далёкая музыка. Не как в деревне — там ночью тишина, только собаки иногда лают.
Она думала о Василии. О его руках с дрожащими пальцами. О синем термосе с облезлой эмалью. О том, как он сказал: «Она этот термос купила».
Три года один. Ходит в поликлинику, чтобы поговорить с кем-нибудь.
А она — десять лет. Разговаривала с почтальоном.
Может, они оба — ненормальные? Или наоборот — нормальные, просто жизнь так сложилась?
Она закрыла глаза. Представила лавочку. Листья. Запах мяты.
Утром зарядит телефон. Запишет его номер. На всякий случай.
И в четверг придёт. Без всякого случая.
***
Телефон зарядился к обеду. Она включила его, нашла контакты, набрала новый номер. Сохранила.
«Василий Петрович Храмов».
Потом подумала — и стёрла «Петрович». И «Храмов». Оставила просто «Василий».
Посмотрела на экран.
Позвонить? Написать? Нет, рано. Они договорились на четверг. До четверга ещё три дня.
Она убрала телефон в карман. Пошла в комнату — разбирать вещи.
В сумке лежал пакет с травами — мята, чабрец, душица. Из деревни привезла. Думала — дочке заварит, как в детстве.
Мята.
Вера достала пакет. Понюхала. Тот же запах — из термоса. Из детства. Из другой жизни.
Она улыбнулась.
В четверг возьмёт с собой. Пусть попробует. Настоящую, деревенскую.
***
Четверг наступил.
Вера проснулась рано, в шесть. Лежала, смотрела в потолок. За окном светало — серое небо, облака.
Встала, оделась. Выбирала долго — глупость, конечно, в её-то возрасте. Но всё равно — надела лучшую блузку, причесалась аккуратно.
Дочь уже ушла на работу.
На столе — записка: «Мам, ключи на полке. Я приду поздно. Целую».
Вера взяла ключи. Взяла телефон — заряженный. Взяла пакет с мятой.
Вышла из дома.
***
К лавочке пришла рано — в десять. До его приёма — почти два часа.
Лавочка была пуста.
Она села. Посмотрела на липу — листьев почти не осталось. Ветки голые, чёрные.
Холодно. Но она взяла платок, шарф. Потерпит.
Достала телефон. Посмотрела на контакт — «Василий».
Написать? «Я уже здесь»?
Нет. Глупо. Подождёт.
***
Он пришёл в четверть одиннадцатого. Раньше своего времени.
Она увидела его издалека — серый пиджак, синий термос. Шёл медленно, чуть сутулясь.
Увидел её. Остановился.
Она помахала.
Он улыбнулся. Пошёл быстрее.
— Вы рано, — сказал он, садясь рядом. — Я думал...
— Я тоже рано.
— Не спалось?
— Не спалось.
Он поставил термос на колени. Посмотрел на неё.
— Я рад, — сказал он. — Что вы пришли.
— Я тоже.
Она достала пакет с мятой. Протянула ему.
— Это вам. Из деревни. Настоящая.
Он взял. Понюхал. Улыбнулся.
— Спасибо, — сказал он. — В следующий раз заварю.
— В следующий раз?
— Ну да. В следующий четверг.
Она засмеялась. Он тоже.
Два старых человека на лавочке. Под липой без листьев. В октябре.
— Чай будете? — спросил он.
— Буду.
Он открутил крышку. Налил.
Она взяла. Отпила.
Тепло. Мята. Что-то забытое.
— Хороший чай, — сказала она.
— Лида рецепт оставила. На бумажке. В ящике нашёл после...
Он замолчал.
— Понимаю, — сказала она.
— Знаю.
Листья лежали на асфальте — мокрые, тёмные. Небо было серым. Ветер холодным.
Но им было тепло.
— Вера, — сказал он.
— Да?
— Можно я буду звонить? Не только по четвергам. Просто... так.
Она посмотрела на него. На его глаза — серые, спокойные. На кольцо на пальце. На руки, которые держали синий термос.
— Можно, — сказала она.
Он улыбнулся. Она тоже.
Сидели молча. Пили чай.
Над ними окно поликлиники открылось. Рыжая медсестра выглянула, посмотрела вниз. Улыбнулась.
И закрыла окно.
Сейчас читают: