Мотор чихнул — и замолчал.
Оксана уставилась на приборную панель. Все лампочки погасли. За окном — темнота, снег, пустое шоссе.
— Что случилось? — спросила она, хотя и так поняла.
Вадим повернул ключ — раз, другой. Машина не отзывалась.
— Заглохла.
Он сказал это так, будто сообщал погоду. Будто полчаса назад не кричал на её мать при всех. Будто она не ответила ему тем же — при всех.
Оксана отвернулась к окну. Снег налипал на стекло, превращая мир снаружи в серую кашу.
***
Телефон показывал минус двадцать. И восемнадцать процентов заряда.
Вадим нашёл номер эвакуатора. Оксана слушала его разговор — короткие фразы, адрес, описание машины. Голос в трубке что-то спрашивал.
— Два часа? — Вадим качнул головой. — Быстрее никак?
Голос ответил. Вадим кивнул, хотя собеседник не мог этого видеть.
— Понял. Ждём.
Он отключился и положил телефон на панель.
— Два часа.
Оксана не ответила. Два часа. Минус двадцать. Мотор не работает — значит, печка тоже. Через полчаса в машине станет как на улице.
Господи. Два часа с ним. В тишине. После всего, что было сказано.
Она дёрнула ремень безопасности — просто чтобы занять руки.
***
Прошло десять минут. Или пятнадцать. Оксана не смотрела на часы.
Мороз пробирался в салон медленно, но уверенно. Сначала замёрзли ноги. Потом руки. Она засунула ладони в карманы пуховика, но это не помогало.
Вадим сидел неподвижно. Смотрел вперёд, на тёмное шоссе. Ни одной машины за всё время.
Сорок километров до города. Трасса пустая. Февраль. Ночь.
Оксана вспомнила плед на заднем сиденье. Синий, шерстяной. Они всегда брали его в дальние поездки. Один. На двоих.
Два часа назад она сказала мужу: «Не прикасайся ко мне». Сказала громко, чтобы мать услышала. Чтобы все услышали.
А сейчас — минус двадцать.
***
— Замёрзла? — спросил Вадим.
Первые слова за пятнадцать минут. Оксана не повернулась.
— Нормально.
— Плед сзади.
Она знала. И он знал, что она знает. Но достать плед — значит накрыться вместе. Сесть рядом. Прикоснуться.
— Обойдусь.
Вадим не ответил. Потом она услышала, как он выдохнул — резко, сквозь зубы.
— Оксана. Минус двадцать. Мотор мёртвый. Два часа.
— Я поняла.
— И что? Будешь сидеть и мёрзнуть назло?
Она повернулась к нему. Наконец-то повернулась.
— А ты что? Будешь делать вид, что ничего не случилось?
Его руки лежали на руле. Пальцы сжимали пластик так, что кожа натянулась.
— Я не делаю вид.
— Правда? А что ты делаешь? Сидишь и молчишь. Как всегда. Нагрубил моей матери — и молчишь. Унизил её при всех — и молчишь.
Вадим повернул голову. В темноте она не видела его лица, только контур.
— А ты что сделала?
— Я? Я сказала правду.
— Ты сказала, что я испортил тебе жизнь. При твоих родителях. При сестре. При её муже.
Оксана отвернулась. За окном — всё тот же снег.
***
Она не хотела этого говорить. На самом деле — не хотела.
Но он начал первый. Всегда начинал первый. А она только отвечала.
Вадим терпел её мать восемь лет. Восемь лет ехидных замечаний, советов, которых никто не просил, взглядов, которые говорили больше слов. «Оксаночка, ты похудела? Вадим тебя не кормит?» «Вадим, а когда повышение? Семью-то надо содержать». «А дети когда? Время уходит».
Восемь лет он молчал. Оксана это ценила. Или думала, что ценит.
А потом мать сказала: «Неудачник же. Я тебе двадцать лет назад говорила — не выходи».
И Вадим услышал.
***
— Она не должна была это говорить, — произнесла Оксана вслух.
Сама не поняла, что сказала.
Вадим не пошевелился.
— Что?
— Мама. Про неудачника. Не должна была.
Тишина. Оксана ждала, что он скажет «ну наконец-то» или «а я что говорил». Но он молчал.
И от этого молчания стало холоднее.
— Но ты тоже, — добавила она. — Не должен был так отвечать.
— Как — так?
— «Если бы не я, ваша дочь до сих пор жила бы в коммуналке». При всех, Вадим. При моей сестре.
Он усмехнулся. Горько, без злости.
— Это правда.
— Это не важно. Важно — как ты это сказал.
***
Стужа стала ощутимой. Оксана видела пар изо рта — своего и его.
Она достала телефон. Двенадцать процентов. Написала сестре: «Застряли на трассе. Ждём эвакуатор. Всё в порядке». Потом выключила экран, чтобы сберечь заряд.
— Надо взять плед, — сказал Вадим.
Она не ответила.
— Оксана. Мы замёрзнем. Это глупо.
— Тогда бери.
Он перегнулся назад, нащупал плед, вытащил. Развернул. Синяя шерсть, знакомый запах — их шкаф, их дом, их жизнь.
Вадим перебрался на заднее сиденье. Оставил половину пледа свободной.
Оксана смотрела вперёд.
***
Прошло ещё пять минут. Или десять. Мороз забирался под пуховик, под свитер, под кожу.
Она слышала, как Вадим дышит — глубоко, медленно. Согревался.
Гордость — странная штука. Держит тебя на месте, когда тело кричит: встань, иди, согрейся. Не даёт сделать шаг. Не даёт сказать слово.
Столько лет вместе — и вот они сидят в остывающей машине, каждый на своём сиденье. Потому что ни один не хочет уступить первым.
Зачем? Кому это нужно?
Оксана открыла дверь — волна ледяного воздуха — вышла — открыла заднюю — села рядом с Вадимом.
— Давай плед.
Он накинул край ей на плечи. Их руки не соприкоснулись.
***
Под пледом вдвоём было терпимо. Два тела, шерсть, пуховики — минус двадцать снаружи, но внутри можно продержаться.
Оксана сидела, прижав руки к себе. Вадим — так же. Между ними — десять сантиметров. Десять сантиметров и двадцать лет.
— Водитель эвакуатора что-то говорил, — произнесла она. — Когда ты звонил. Я не расслышала.
Вадим помолчал.
— Сказал: «Держитесь. Главное — не молчите. От молчания холоднее».
Оксана хмыкнула.
— Умный мужик.
— Наверное, много таких вытаскивал.
Они помолчали. Но уже по-другому. Не как враги в окопах. Скорее как люди, которые устали воевать.
***
— Я не считаю тебя неудачником, — сказала Оксана.
Сама не ожидала от себя.
Вадим не шевельнулся.
— Знаю.
— Мама так не думает. Она просто... Она такая. Говорит гадости, потому что не умеет по-другому.
— Оксана. Она двадцать лет говорит мне, что я тебя не достоин. При каждой встрече. Ты этого не замечаешь?
Она замечала. Конечно замечала. Просто не хотела выбирать между матерью и мужем. Надеялась, что как-нибудь само рассосётся.
— Замечаю.
— И что делаешь?
Оксана закрыла глаза. Под пледом её рука лежала рядом с его рукой. Почти касалась.
— Ничего. Делаю вид, что не слышу. Потому что если услышу — придётся что-то делать. А я не знаю — что.
Вадим выдохнул. Пар растаял в темноте.
— Это честный ответ.
— Это трусливый ответ.
— Это твоя мать.
— И мой муж.
***
За окном что-то изменилось. Оксана не сразу поняла — что. Потом увидела: снег перестал падать. Небо стало светлее — не от рассвета, от луны, выглянувшей из-за туч.
— Красиво, — сказала она.
Вадим посмотрел в окно.
— Да.
— Помнишь, как мы застряли в девяносто восьмом? На старой «шестёрке» твоего отца.
Он помолчал. Потом усмехнулся — по-настоящему, не горько.
— Помню. Ты тогда сказала, что больше никогда со мной никуда не поедешь.
— А потом мы поженились.
— Через восемь лет.
— Ты был упрямый.
— Ты тоже.
Оксана улыбнулась. Первый раз за этот вечер.
***
— Я не хотела говорить, что ты испортил мне жизнь, — произнесла она.
Вадим молчал.
— Это вырвалось. Мама сказала про неудачника, ты ответил про коммуналку, а я... Я хотела, чтобы всё остановилось. Хотела, чтобы вы оба замолчали. И сказала первое, что пришло в голову.
— То, что пришло в голову, — это то, что ты думаешь.
— Нет. — Она повернулась к нему. — Я не думаю, что ты испортил мне жизнь. Я думаю, что ты её построил. Вместе со мной.
Вадим смотрел вперёд. Его рука лежала на колене — и Оксана видела, как он крутит обручальное кольцо. Крутит и крутит, не останавливаясь.
— Тогда зачем ты это сказала?
— Потому что я злилась. На маму. На тебя. На себя. На то, что опять всё повторяется — каждый приезд, каждый праздник, каждый чёртов раз.
Она остановилась, чтобы вдохнуть.
— Вадим. Я устала быть между вами. Все эти годы между молотом и наковальней. Ты не понимаешь, каково это.
— Понимаю.
— Правда?
— Потому что я тоже устал. — Он повернулся к ней. — Устал терпеть, когда меня унижают. Устал делать вид, что всё в порядке, ради твоего спокойствия. Устал чувствовать себя гостем в семье, с которой прожил столько времени.
***
Они сидели в темноте, под одним пледом.
Оксана думала о том, что он сказал. О двадцати годах. О том, как она просила его терпеть — ради неё, ради мира в семье, ради того, чтобы не ссориться с матерью.
И он терпел. Каждый раз терпел. Пока не сорвался.
— Я виновата, — сказала она.
Вадим не ответил.
— Не в том, что произошло сегодня. В том, что происходило все эти годы. Я ставила маму выше тебя. Каждый раз, когда она говорила гадость, а я молчала, — я выбирала её.
— Это твоя мать.
— И ты — мой муж.
Она положила руку на его руку. Холодную, с обручальным кольцом.
— Вадим. Мне сорок четыре. Я двадцать лет замужем. И я только сейчас понимаю, что всё это время заставляла тебя быть меньше, чем ты есть. Чтобы не злить маму. Чтобы сохранить мир. Но какой это мир — если ты в нём несчастлив?
***
Вадим не убрал руку.
— Я не несчастлив, — сказал он тихо. — Я злюсь. Это разное.
— На меня?
— На ситуацию. На то, что приходится выбирать: либо терпеть унижения, либо разрушить твои отношения с родителями.
— Ты не разрушишь.
— Уже разрушил. Сегодня.
Оксана покачала головой.
— Нет. Сегодня ты сказал правду. Грубо. Жёстко. Но правду. И мама это знает.
— Она не простит.
— Возможно. Но это её выбор. Не твой.
***
Телефон Вадима зазвонил — резко, громко. Он вытащил его из кармана.
— Да. На месте. Трасса, двести восьмой километр. Серый внедорожник на обочине. Увидите. Да. Ждём.
Отключился.
— Эвакуатор через двадцать минут.
Оксана кивнула. Двадцать минут. Они продержались почти два часа.
— Вадим.
— Да.
— Когда приедем домой... Нам надо поговорить. По-настоящему. Не как сейчас — в остывающей машине, потому что некуда деться. А нормально.
Он посмотрел на неё.
— О чём?
— О маме. О нас. О том, как жить дальше. Я не хочу, чтобы ты терпел ещё двадцать лет. И не хочу терять тебя.
— Ты меня не потеряешь.
— Откуда ты знаешь?
Он накрыл её руку своей.
— Потому что я все эти годы терпел — не ради мира в семье. Ради тебя. И ещё столько же вытерплю, если надо.
— Не надо. — Оксана придвинулась ближе, прижалась плечом к его плечу. — Больше не надо терпеть. Мы что-нибудь придумаем.
***
Фары эвакуатора появились в темноте — яркие, слепящие.
Оксана и Вадим вылезли из машины, кутаясь в плед. Водитель — мужчина за пятьдесят, в толстой куртке — вышел из кабины.
— Ну что, живы?
— Живы, — ответил Вадим.
— Мотор совсем мёртвый?
— Совсем.
Водитель кивнул, осмотрел машину.
— Загрузим, довезём до города. В кабине тепло, залезайте.
Он занялся тросом. Оксана и Вадим стояли рядом — всё ещё под одним пледом.
— Как вы там? — спросил водитель, не оборачиваясь. — Не замёрзли?
— Нет, — ответила Оксана.
— Молчали?
Она переглянулась с Вадимом.
— Сначала — да.
— А потом?
— Потом разговаривали.
Водитель выпрямился, посмотрел на них.
— Правильно. От молчания холоднее.
***
В кабине эвакуатора было жарко — почти невыносимо после двухчасового холода.
Оксана сидела у окна, Вадим — рядом. Плед лежал у неё на коленях.
За окном проплывала ночная трасса. Снег снова пошёл — лёгкий, пушистый.
— Оксана, — сказал Вадим тихо, чтобы водитель не слышал.
— Да.
— Я позвоню твоей маме. Завтра. Извинюсь за то, что сказал.
Она посмотрела на него.
— Серьёзно?
— Не за смысл. За форму. За то, что сказал это при всех. Это было неправильно.
Оксана помолчала.
— А я позвоню тебе на работу.
— Зачем?
— Скажу, что люблю. Громко. Чтобы все слышали.
Вадим усмехнулся.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что я и так знаю.
Она взяла его за руку. Тёплую — наконец-то тёплую.
— Двадцать лет, — сказала она. — И ещё двадцать.
— И ещё двадцать, — повторил он.
Эвакуатор вёз их домой. Снег падал на лобовое стекло и тут же таял от тепла. Дворники работали ритмично, как метроном.
Оксана положила голову Вадиму на плечо.
Впереди был разговор с матерью. Сложный, неприятный, может быть, последний. Но это будет завтра.
А сейчас — тепло. Рука в руке. Плед на коленях. И тишина, которая больше не давит.