– Ты это серьёзно? Открой немедленно! – за дубовой дверью на мгновение повисла тишина. А потом тишину разорвал голос Сергея – громкий, растерянный, почти детский, – Это же моя мама, моя сестра, моя племянница!
Регина стояла в просторной прихожей своего нового дома, прижавшись спиной к прохладному дереву, и чувствовала, как колотится сердце. Руки всё ещё дрожали после того, как она повернула ключ в замке. Дом был её. Двухэтажный, светлый, с большими окнами на сосновый лес и маленьким прудом внизу по склону. Она копила на него одиннадцать лет. Одиннадцать лет сверхурочных, отказов от отпусков, обедов из супа в термосе и вечеров, когда вместо кино она сидела за отчётами. Сергей в это время покупал новый телефон каждые два года, ездил с друзьями на рыбалку «по-мужски», а его мама и сестра регулярно просили «подкинуть до зарплаты», потому что «у нас же семья».
Она медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Сквозь узкое окошко рядом с входом было видно, как они стоят на крыльце: свекровь Людмила Петровна в своём неизменном бордовом пальто, золовка Светлана с огромной сумкой на колесе и тринадцатилетняя племянница Вика, которая уже тянулась рукой к ручке двери, словно собиралась просто толкнуть её и войти, как будто это был её дом.
— Регина, ну что ты, в самом деле, — донёсся приглушённый голос свекрови, сладкий, как патока. — Мы же не навсегда. Просто посмотреть, как ты устроилась. Помочь обжиться. Ты же одна не справишься с таким большим хозяйством.
Регина закрыла глаза. «Одна не справишься». Сколько раз она слышала эту фразу за последние годы. Когда она откладывала каждую премию на отдельный счёт, который Сергей даже не знал. Когда отказывалась от совместного кредита на машину, потому что «сначала дом». Когда Светлана в очередной раз звонила и плакала: «Регина, у Вики кружок английского, а у меня зарплата задержка, ты же не откажешь племяннице?» И она не отказывала. Потому что семья. Потому что «мы же вместе».
А теперь «вместе» стояло у её порога с чемоданами и надеждой, что она, как всегда, уступит.
В прихожей пахло свежим деревом и лаком — ремонт закончили всего неделю назад. Регина сама выбирала каждую доску на полу, каждую ручку на шкафах, каждую лампу. Сергей приезжал только на выходные, кивал рассеянно и говорил: «Красиво, конечно, но дорого». А потом уезжал обратно в город — «дела». Дела, которые всегда находились, когда нужно было платить за материалы или договариваться с бригадой.
Она встала, отряхнула джинсы и прошла в гостиную. Большое панорамное окно выходило на пруд. Вечернее солнце золотило воду, и Регина вдруг вспомнила, как впервые увидела этот участок три года назад. Они приехали смотреть вместе. Сергей тогда сказал: «Ну, если тебе так хочется… только давай не спешить». А она уже знала — это её место. И молча начала копить ещё быстрее.
Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Сергея: «Открой, пожалуйста. Мама плачет».
Регина не ответила. Она подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Плачет. Конечно, плачет. Людмила Петровна всегда плакала, когда не получала своего. Как тогда, пять лет назад, когда Регина отказалась дать деньги на ремонт свекрови в её старой квартире. «Ты что, жалеешь для матери мужа?» — рыдала она в трубку. Сергей потом неделю ходил мрачным и повторял: «Ну что тебе, жалко было?»
А жалко не было. Просто те деньги уже лежали на счёте для первого взноса.
За окном Вика присела на ступеньку крыльца и достала телефон — видимо, снимала сторис «как мы приехали к тёте в новый дом». Светлана что-то горячо говорила брату, размахивая руками. Сергей стоял, опустив голову, и выглядел так, будто его только что предали.
Регина отвернулась. Предали. Слово вертелось в голове, как назойливая муха. Кто кого предал? Она, которая годами молчала и копила? Или они, которые уже распланировали её дом как свою дачу?
Она вспомнила прошлый Новый год. Они собрались у свекрови. За столом Людмила Петровна подняла бокал и сказала, глядя прямо на Регину: «Вот дождёмся, когда у вас будет свой дом, и будем все вместе ездить на выходные. Правда, Региночка? Ты же не против?» Все улыбнулись, закивали. Сергей сжал её руку под столом — мол, соглашайся. А она улыбнулась и промолчала. Потому что уже тогда знала: если скажет «против», начнётся война.
Теперь война всё равно началась.
В дверь снова постучали — громко, настойчиво.
— Регина! — голос Сергея стал жёстче. — Ты не можешь просто взять и закрыть дверь перед моей семьёй! Мы же не чужие!
Она подошла ближе к двери, но не открыла. Прислонилась щекой к дереву и тихо, чтобы слышали только они, сказала:
— Чужие? Нет. Но и не хозяева. Хозяйка здесь я. И я сказала — без вас.
С той стороны послышался шорох, потом приглушённый голос Вики:
— Тётя Регина, а можно я хотя бы вещи занесу? Я же не помешаю, я тихая…
Регина невольно улыбнулась — горько, устало. Тихая. Девочка, которая в прошлый раз, когда они приезжали в съёмную квартиру, перевернула всю кухню в поисках «чего-нибудь вкусненького» и оставила после себя гору грязной посуды.
— Вика, иди к машине, — сказала Светлана громко, явно для того, чтобы Регина услышала. — Тётя, наверное, устала после переезда. Мы потом приедем, когда она отдохнёт.
«Потом». Это слово прозвучало как угроза.
Регина отошла от двери и прошла на кухню. Там на столе стоял только что заваренный чай в её любимой кружке — той самой, которую она купила в первый день, когда оформила документы на дом. Чай остывал. Она села, обхватила кружку ладонями и впервые за весь день позволила себе выдохнуть.
Одиннадцать лет. Она считала каждую копейку. Отказывала себе в новом пальто, когда старое уже лоснилось на локтях. Откладывала даже с премий за проекты, которые делала ночами. Сергей знал, что она копит, но не знал сколько. «На чёрный день», — говорила она. А чёрный день всё не наступал. Потому что она не давала ему наступить.
А они… они жили так, будто завтра уже будет её дом. Светлана меняла машины каждые три года, хотя работала в салоне красоты на проценте. Людмила Петровна ездила на море два раза в год — «пенсия маленькая, но надо же отдыхать». Сергей брал кредиты на «семейные нужды» и потом расплачивался… её деньгами. Потому что она всегда помогала. Всегда.
До сегодняшнего дня.
Она отпила остывший чай и поморщилась — слишком крепкий. Как и её решение. Но отступать было нельзя. Если сейчас открыть дверь, завтра они уже будут развешивать свои вещи в гостевой комнате. Послезавтра Вика будет требовать, чтобы ей выделили «угловую с видом на пруд». А через неделю Светлана скажет: «Регина, а давай я тебе помогу с уборкой, только ты мне потом за бензин вернёшь, ладно?»
Нет. Хватит.
За окном послышался звук заводящегося двигателя. Они уезжали. По крайней мере, пока.
Регина подошла к окну. Машина Сергея медленно разворачивалась на узкой дороге. За рулём сидел он сам, рядом — мама. Светлана и Вика сели сзади. Вика обернулась и посмотрела на дом — долго, с обидой. Регина не отвела взгляд. Пусть смотрит. Пусть запоминает: здесь теперь другие правила.
Когда машина скрылась за поворотом, она наконец почувствовала, как напряжение отпускает плечи. Дом был тихим. Только часы в гостиной тикали и где-то на втором этаже поскрипывала новая половица.
Она обошла комнаты — медленно, словно впервые. Спальня с большой кроватью, которую она выбрала одна. Кабинет с письменным столом у окна — место, где она планировала работать удалённо. Детская — пока пустая, но уже с обоями в нежных тонах. Она мечтала о ребёнке. Но сначала — дом. Свой. Чтобы никто не мог сказать: «Это не твоё».
Телефон снова завибрировал. На этот раз звонок. Сергей.
Она не взяла трубку. Пусть дозвонится до голосовой. Пусть услышит её спокойный голос: «Я сейчас не могу говорить. Перезвони позже. Или лучше — напиши».
Села в кресло у окна, поджала ноги. Солнце уже почти село, и пруд стал тёмно-синим, почти чёрным. В голове крутились слова, которые она так долго не решалась сказать вслух.
«Я не против вашей семьи. Я против того, чтобы вы жили за мой счёт. Чтобы вы решали, как я должна распоряжаться тем, что заработала сама. Чтобы вы приходили и говорили: „Мы же родня, ты обязана“».
Она не знала, сколько времени просидела так. Когда совсем стемнело, встала, зажгла свет и пошла на кухню готовить ужин — только для себя. Простой салат, кусок рыбы. Никаких «на всех». Никаких «а вдруг приедут».
Когда она уже мыла посуду, в дверь снова постучали — тихо, почти робко.
Регина вытерла руки и подошла. Посмотрела в глазок.
За дверью стоял Сергей. Один. Без чемоданов. Без мамы. Без сестры.
Он выглядел усталым. Мокрые волосы прилипли ко лбу — видимо, шёл пешком от поворота, где высадил их.
— Регина, — сказал он тихо, зная, что она стоит за дверью. — Давай поговорим. Только ты и я. Без всех.
Она положила руку на ручку замка, но не повернула.
Внутри всё сжалось. Она любила его. По-настоящему. Но любовь не отменяла того, что произошло.
— Завтра, — ответила она так же тихо. — Приезжай один. И без сюрпризов.
За дверью он тяжело вздохнул.
— Хорошо. Завтра.
Шаги удалились. Она вернулась в гостиную, села на диван и впервые за весь день позволила себе заплакать — тихо, почти беззвучно. Слёзы были не горькими. Они были… освобождающими.
Дом стоял вокруг неё — большой, тёплый, настоящий. Её дом.
И впервые за одиннадцать лет она почувствовала, что действительно въехала.
Но где-то в глубине души она знала: это только начало. Завтра Сергей приедет. И разговор будет тяжёлым. Очень тяжёлым.
А за ним — ещё разговоры. С мамой. С сестрой. С племянницей, которая уже привыкла считать этот дом почти своим.
Регина вытерла лицо и посмотрела в тёмное окно. Там, за стеклом, тихо шелестели сосны.
«Пусть приезжают, — подумала она. — Но только в гости. И только когда я скажу „да“».
Она не знала, получится ли у неё отстоять это «да» и это «нет». Но знала одно: отступать она больше не будет. Никогда.
Утро пришло тихое, почти робкое, словно даже солнце не решалось ярко светить на дом, где вчера разыгралась такая буря. Регина проснулась рано, ещё до шести, и долго лежала в своей спальне на втором этаже, глядя в потолок с деревянными балками, которые она сама выбирала. Постель была свежей, пахла новым бельём и лёгким ароматом лаванды из саше, которое она повесила в шкафу. Дом молчал, только где-то внизу поскрипывала старая сосна за окном от утреннего ветра. Она встала, накинула тёплый халат и спустилась вниз, заварила себе кофе в большой кружке с видом на пруд. Руки всё ещё немного дрожали, но в груди уже поселилось странное спокойствие — то самое, которое приходит, когда наконец-то скажешь вслух то, что носила в себе годами.
В десять часов раздался звук машины на подъездной дороге. Регина подошла к окну гостиной и увидела, как Сергей выходит из автомобиля один, без сумок, без мамы, без сестры. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, рубашка была помята — наверное, спал в машине или у кого-то из друзей. Она не бросилась открывать сразу. Подождала, пока он поднимется на крыльцо, постучит — тихо, почти виновато. Только тогда подошла к двери и повернула ключ.
— Заходи, — сказала она спокойно, отступая в сторону.
Сергей перешагнул порог, вытер ноги о коврик, хотя на улице было сухо, и остановился в прихожей, не зная, куда деть руки. Он огляделся — на новые светильники, на вешалку из светлого дерева, на её туфли, аккуратно стоящие в ряд.
— Красиво, — произнёс он наконец. — Ты всё так хорошо сделала…
— Я знаю, — ответила Регина. — Проходи в гостиную. Кофе хочешь?
Он кивнул и прошёл следом. Они сели за стол у окна — она напротив него, с кружкой в руках. Солнечный свет падал на пол, высвечивая каждую пылинку, и Регина вдруг подумала, как странно видеть его здесь одного, без привычного окружения родных, которые всегда заполняли пространство шумом и требованиями.
— Регина, я всю ночь не спал, — начал Сергей, глядя в свою кружку. — Мама… она в слезах. Света тоже. Вика не понимает, почему тётя вдруг стала такой злой. Мы же семья. Мы всегда были вместе.
Она поставила кружку на стол и посмотрела ему прямо в глаза. Голос её звучал ровно, но внутри всё сжималось от давно накопленной боли.
— Сергей, мы действительно были семьёй. Но семья — это не когда одни копят, а другие тратят. Я одиннадцать лет откладывала каждую копейку. Каждый раз, когда ты покупал новый гаджет, когда ездил на рыбалку с друзьями, когда мама просила «на лечение», а Света — «на Вику в кружок». Я не отказывала. Ни разу. Потому что любила тебя. Потому что верила, что мы вместе строим будущее. А вы… вы просто ждали, когда я наконец куплю этот дом, чтобы переехать сюда всем скопом.
Он поморщился, как от удара, и провёл рукой по лицу.
— Ты преувеличиваешь. Мы никогда не планировали жить здесь постоянно. Просто… мама стареет, Свете тяжело одной с ребёнком, Вике нужен свежий воздух. Мы могли бы помогать тебе. С садом, с уборкой…
— Помогать? — Регина невольно улыбнулась, но улыбка вышла горькой. — Сергей, я сама строила этот дом. Сама выбирала бригаду, сама подписывала договоры, сама платила. Ты приезжал на выходные и говорил: «Молодец, солнышко». А теперь «помогать»? Нет. Здесь будет только то, что я захочу. И кто я захочу.
В этот момент зазвонил его телефон. Сергей взглянул на экран и вздохнул — звонила мать. Он посмотрел на Регину вопросительно, но она лишь пожала плечами. Он ответил.
— Да, мам… Я здесь, у Регины… Нет, она не злится, мы просто разговариваем… Подожди, не надо сейчас…
Но Людмила Петровна, видимо, уже не слушала. Голос её прорывался из трубки громко, отчётливо:
— Сыночек, скажи ей, что мы не чужие! Мы же кровные! Я всю жизнь тебе отдала, а теперь она меня на порог не пускает? Пусть только попробует! Я к вам приеду, и мы всё по-человечески обсудим!
Сергей попытался что-то ответить, но мать уже отключилась. Через минуту пришло сообщение от Светланы: «Брат, мы уже в пути. Вика хочет увидеть новый дом тёти. Не закрывай перед нами дверь, пожалуйста».
Регина прочитала сообщение через его плечо и почувствовала, как внутри поднимается холодная волна. Они едут. Опять. Несмотря на всё.
— Сергей, — сказала она тихо, но твёрдо, — если они приедут сейчас, я не открою. И это будет не потому, что я злая. А потому, что я устала быть банкоматом, гостиницей и бесплатной няней в одном лице.
Он отложил телефон и взял её за руку. Ладонь его была тёплой, знакомой, и на миг Регина почувствовала, как дрогнуло сердце — ведь она любила этого мужчину. Любила его улыбку, его запах, его привычку обнимать её сзади на кухне. Но любовь не могла отменить одиннадцать лет неравенства.
— Регина, давай найдём компромисс, — попросил он. — Пусть они приедут на выходные раз в месяц. Или даже реже. Мама просто хочет помочь. Света предложила платить за коммуналку. Вика… она же ребёнок, ей нужен лес, пруд…
— Компромисс, — повторила она медленно. — Знаешь, что было моим компромиссом все эти годы? Я молчала. Я улыбалась, когда мама говорила: «Региночка, ты же не против, если мы летом к вам на дачу». Хотя дачи ещё не было. Я давала деньги, хотя знала, что они идут не на «лечение», а на новые шторы в её квартире. А теперь мой компромисс закончился. Дом — мой. И правила здесь мои.
Сергей встал, прошёлся по гостиной, остановился у окна. За стеклом уже показалась знакомая машина — Светлана за рулём, рядом Людмила Петровна, а на заднем сиденье Вика, прильнувшая к окну с широко раскрытыми глазами.
— Они уже здесь, — сказал он упавшим голосом. — Регина, пожалуйста… Не делай из этого скандал. Открой, мы просто поговорим все вместе.
Она тоже подошла к окну. Сердце стучало тяжело, но решимость была железной. Машина остановилась, и первым из неё вышла Вика — быстро, почти бегом, с рюкзачком за плечами. Девочка направилась прямо к крыльцу, пока взрослые ещё выгружали какие-то пакеты — видимо, с «гостинцами».
Регина не стала ждать. Она вышла в прихожую, заперла дверь на ключ и встала прямо напротив входа. Через узкое боковое окно она видела, как Вика поднимается по ступенькам, оглядывается на бабушку и маму, которые ещё возились у багажника, и тихо, почти шёпотом, толкает ручку двери. Ручка не поддалась. Тогда девочка достала из кармана что-то маленькое — видимо, проволочку или шпильку — и попыталась просунуть в замочную скважину, пригнувшись, чтобы её не заметили.
Регина почувствовала, как внутри всё похолодело. Вот он, этот момент — неожиданный, но такой понятный. Племянница, которую все считали «тихой и послушной», пыталась пролезть первой, пока свекровь вела свои «переговоры» у машины. Была начеку. Регина всегда была начеку — одиннадцать лет она училась этому.
Она резко открыла дверь. Вика отшатнулась, выронила свою импровизированную отмычку, и лицо её вспыхнуло красным.
— Тётя Регина… я просто… хотела посмотреть, как там внутри…
— Вика, — сказала Регина спокойно, но с такой силой в голосе, что девочка замерла. — Иди к маме. Сейчас же.
Светлана и Людмила Петровна уже поднимались по ступенькам. Лица их были полны решимости — сладкой у свекрови, обиженной у золовки.
— Региночка, ну что ты, в самом деле, — начала Людмила Петровна, протягивая руки, будто собираясь обнять. — Мы же не враги. Мы принесли пирожки, Вика сама пекла. Давай зайдём, посидим, поговорим по-семейному.
Регина не отступила ни на шаг. Она стояла в дверном проёме, держась за косяк, и смотрела на них всех — на мужа, который стоял чуть в стороне с виноватым видом, на свекровь, которая уже приготовила слёзы, на Светлану, сжимающую пакеты, на Вику, которая прятала глаза.
— Нет, — произнесла она твёрдо. — Не зайдём. Не посидим. Не поговорим по-семейному. Потому что семья — это когда уважают границы. А вы их никогда не уважали. Я купила этот дом одна. На свои деньги. На свои силы. И жить здесь мы будем так, как я решила. Без постоянных гостей, без переезда, без «помощи», которая на самом деле — перекладывание вашей жизни на мои плечи.
Сергей шагнул вперёд, лицо его побледнело.
— Регина, ты не можешь так с моей семьёй…
— Могу, — перебила она, и голос её дрогнул только на миг. — Потому что это мой дом. И если ты хочешь быть со мной — ты примешь это. А если нет… тогда выбирай.
В воздухе повисла тяжёлая тишина. Вика всхлипнула, Светлана поставила пакеты на землю, Людмила Петровна прижала руку к сердцу. Сергей смотрел на жену так, будто видел её впервые — и в этом взгляде смешались любовь, растерянность и страх.
А Регина стояла неподвижно, чувствуя, как за спиной её дома — большого, светлого, её собственного — тихо шелестят сосны. Она знала, что этот момент — вершина всего. Что дальше либо всё рухнет, либо наконец-то начнётся настоящая жизнь. Но чем закончится этот разговор, она ещё не знала. И от этого внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел.
Тишина повисла над крыльцом тяжёлая, почти осязаемая, словно сам воздух сгустился от невысказанных слов и накопившихся обид. Регина стояла в дверном проёме, держась за косяк так крепко, что костяшки пальцев побелели, и смотрела на них всех — на мужа, который впервые за много лет выглядел по-настоящему растерянным, на свекровь, чьё лицо медленно заливалось краской, на Светлану, сжимавшую пакеты с пирожками так, будто они могли защитить её от правды, и на Вику, которая опустила глаза и переминалась с ноги на ногу.
Людмила Петровна первой нарушила молчание. Голос её дрогнул, но в нём уже звучала привычная смесь обиды и уверенности в своей правоте.
— Регина, милая, ты же не всерьёз. Мы ведь не чужие люди. Я тебя с первого дня как дочь приняла. Сколько раз я тебя выручала, когда ты болела, когда на работе завал? А теперь ты нас на порог не пускаешь? Из-за чего? Из-за того, что мы хотим быть ближе к сыну и брату?
Светлана шагнула вперёд, поставила пакеты на ступеньку и посмотрела на невестку с укором, который она так хорошо умела изображать.
— Я тоже не понимаю, Регина. Мы же не навсегда просимся. Вике нужен воздух, лес, а мне… мне просто хочется помочь тебе с хозяйством. Ты одна с таким домом не справишься. Мы же семья. Или ты уже забыла, что такое семья?
Вика подняла глаза — в них блестели слёзы, настоящие, детские, и на миг Регине стало жаль девочку. Но только на миг. Она вспомнила, как племянница пыталась тихонько открыть дверь шпилькой, и сердце снова сжалось от решимости.
— Я не забыла, — ответила Регина тихо, но так, чтобы каждое слово дошло до них. — Семья — это когда уважают друг друга. Когда не ждут, что один человек потянет всех на себе. Я копила на этот дом одиннадцать лет. Одиннадцать. А вы… вы тратили, надеясь, что когда-нибудь поселитесь здесь. Без спроса. Без благодарности. И теперь я говорю: хватит. Дом мой. И жить здесь мы будем только вдвоём с Сергеем. А вы… вы можете приезжать. Но только когда я скажу «да». Только после того, как мы договоримся заранее. Никаких сюрпризов. Никаких «мы уже в пути». Никаких попыток пролезть в дверь, когда никто не смотрит.
Вика всхлипнула и спрятала лицо в ладонях. Светлана обняла дочь за плечи, а Людмила Петровна прижала руку к груди, словно ей стало плохо.
— Это… это жестоко, — прошептала свекровь. — После всего, что я для тебя сделала…
Сергей, который до этого молчал, вдруг шагнул ближе к жене. Он встал рядом с ней в дверях — плечом к плечу, и Регина почувствовала тепло его тела, такое знакомое и такое нужное в этот момент. Он взял её за руку, переплёл пальцы с её пальцами и посмотрел на мать и сестру спокойно, но твёрдо.
— Мама, Света, хватит. Регина права. Я сам виноват, что столько лет молчал. Я видел, как она копит, как отказывает себе во всём, а мы… мы жили так, будто это само собой разумеется. Дом — её. И она имеет право решать, кто здесь живёт, а кто приезжает в гости. Я её муж. И я поддерживаю её решение. Полностью.
Людмила Петровна открыла рот, но Сергей поднял руку, останавливая её.
— Нет, мама. Не надо слёз и упрёков. Мы можем видеться. В городе, у вас дома, на нейтральной территории. А сюда — только по приглашению. И только если Регина сама захочет. Это не наказание. Это правила. Для всех нас. Чтобы семья осталась семьёй, а не превратилась в… в постоянное давление.
Светлана опустила глаза, Вика перестала всхлипывать и посмотрела на дядю с удивлением. Пакеты с пирожками так и остались стоять на ступеньке — никто их не поднял.
— Хорошо, — наконец произнесла Людмила Петровна, и в голосе её прозвучала усталость, какой Регина никогда раньше не слышала. — Если так… мы поедем. Но помни, сынок, я твоя мать. И я всегда буду ждать, когда ты сам позовёшь.
Они развернулись и медленно пошли к машине. Вика обернулась на пороге, помахала рукой — робко, почти виновато. Машина завелась, и через минуту пыль от колёс осела на дороге. Крыльцо опустело.
Регина закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и впервые за весь день позволила себе глубоко вздохнуть. Сергей обнял её, прижал к себе крепко-крепко, и она уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя, как напряжение медленно, капля за каплей, уходит из тела.
— Спасибо, — прошептала она. — Я думала… я думала, ты выберешь их.
— Я выбрал нас, — ответил он тихо, целуя её в макушку. — Прости, что так поздно. Я правда не понимал, насколько тебе было тяжело. Но теперь понимаю. И обещаю: никаких сюрпризов. Никаких приездов без твоего слова. Даже маме скажу — пусть звонит сначала тебе.
Они прошли в гостиную, сели на диван у большого окна. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая пруд в золотисто-розовый цвет. Регина взяла его руку и положила себе на колени.
— Я не против гостей, — сказала она мягко. — Я против того, чтобы меня использовали. Пусть приезжают. Раз в месяц, на день. Или реже. Но только после того, как мы вместе решим. И только если всем будет комфортно. Я хочу, чтобы этот дом был нашим убежищем. Нашим. А не бесплатной базой отдыха.
Сергей кивнул, глядя на неё с такой нежностью, какой она давно не видела.
— Договорились. Я сам позвоню маме завтра и всё объясню. И Свете. Мы найдём баланс. Ты заслужила право быть хозяйкой. Настоящей хозяйкой.
Прошло две недели. Дом постепенно наполнялся их общей жизнью. Сергей переехал вещи из города, они вместе расставляли книги на полках, вешали шторы, которые Регина выбрала сама, и каждое утро пили кофе на террасе, глядя на пруд. Никаких звонков с упрёками. Людмила Петровна написала короткое сообщение: «Я поняла. Жду приглашения». Светлана прислала фото Вики в школе и добавила: «Когда можно будет приехать на день? Вика очень хочет показать тебе свой новый рисунок».
Регина ответила спокойно: «Давайте через две недели, в субботу. С утра до вечера. Я приготовлю обед». И впервые почувствовала, что это не уступка, а её выбор.
В ту субботу они приехали ровно в одиннадцать. Без чемоданов. Без намёков на «остаться подольше». Вика принесла рисунок — дом у пруда, нарисованный яркими красками, и под ним надпись: «Для тёти Регины — хозяйки». Светлана помогла накрыть на стол, но спросила разрешения перед тем, как открыть шкаф. Людмила Петровна хвалила сад, но не давала советов, как «надо было посадить».
Когда они уезжали вечером, Регина стояла на крыльце и махала им рукой — спокойно, без напряжения. Машина скрылась за поворотом, и она вернулась в дом, где Сергей уже заваривал чай.
— Ну как? — спросил он, улыбаясь.
— Хорошо, — ответила она, подходя к нему и обнимая за талию. — По-человечески. Без давления. Без ожидания, что я должна всем и всегда.
Он поцеловал её, и в этом поцелуе было всё — благодарность, любовь, новое начало.
Регина вышла на террасу, села в кресло и посмотрела на пруд, где отражались звёзды. Дом стоял за спиной — тёплый, светлый, настоящий. Её дом. Их дом. С правилами, которые она установила сама. И впервые за все эти годы она почувствовала, что въехала в него по-настоящему. Не просто купила стены и крышу, а создала место, где можно быть собой. Где можно любить и быть любимой, не теряя себя.
Где-то вдалеке тихо шелестели сосны, и ветер доносил запах хвои. Регина закрыла глаза и улыбнулась. Завтра будет новый день. Их день. И она знала: теперь всё будет так, как она захочет. Потому что она — хозяйка. И это её право.
Рекомендуем: