Таллен снова спустился с небес, принёс новости, от которых у Милы округлились глаза, и впервые увидел, как подросли Тропин и Росалия
Таллен появился на закате. Я сначала подумал, что мне показалось — слишком уж красиво его силуэт вписался в оранжевое небо. Но когда эта тень начала снижаться прямо к нашему крыльцу, сомнения отпали.
— Бриль! — заорал он ещё с высоты. — Я тут! Я прилетел!
Тропин, который как раз учился ходить по двору, замер и уставился в небо с открытым ртом. Росалия, сидевшая у Милы на руках, захлопала в ладоши — она вообще любила всё яркое и необычное.
— Это дядя Таллен, — сказал я сыну. — Помнишь, я рассказывал? Тот самый, который научился смеяться громче всех.
— Он... он с неба? — выдавил Тропин.
— Ага. Астреары такие. Им без неба никак.
Таллен приземлился во дворе с таким грохотом, что куры разбежались, а механизм Крепеня на секунду сбился с ритма. Он отряхнул крылья, поправил свою неизменную сумку и тут же оказался окружён детьми.
— О! — сказал он, глядя на Тропина сверху вниз. — А ты вырос! Совсем большой стал! А это, значит, Росалия?
Росалия спряталась за Мамину юбку, но через секунду уже выглядывала — любопытство победило.
— Она у нас стеснительная, — улыбнулась Мила. — Но ненадолго. Заходи, Таллен. Ужинать будешь?
— Буду! — кивнул он. — Я три дня без нормальной еды. Наверху только облака и звёздная пыль. Красиво, но не сытно.
За ужином Таллен наворачивал стряпню хозяйки так, будто не ел неделю. Дети смотрели на него во все глаза. Тропин даже забыл про свою кашу.
— Дядя Таллен, — спросил он наконец, — а правда, что вы можете достать до облака рукой?
— Правда, — кивнул Таллен, прожевав пирожок. — Хочешь, завтра покажу?
— Хочу!
— И я хочу! — тут же добавила Росалия, забыв про стеснение.
— Значит, завтра у нас экскурсия на небо, — подмигнул я Миле. — Только чур не выше крыши. А то Мила меня потом съест.
— Я не съем, — улыбнулась она. — Но крылья пообрываю.
Таллен сделал вид, что ужасно испугался, и дети засмеялись. А я смотрел на всё это и думал: как же хорошо, когда старые друзья становятся частью семьи.
Когда дети наконец уснули, мы сидели на крыльце и пили чай. Таллен вдруг стал серьёзным.
— Бриль, — сказал он тихо. — Я не просто так прилетел. У нас там... странное творится.
— На Пиках?
— Да. Ты же знаешь Иридель?
— Трудно не знать, — усмехнулся я. — Самую холодную женщину Эйдоса.
— Так вот, она... она улыбается.
Я поперхнулся чаем. Мила замерла с кружкой у губ.
— Что значит «улыбается»? — переспросил я.
— То и значит, — развёл руками Таллен. — Сидит в своей обсерватории, смотрит на швы реальности и улыбается. Не часто, правда. Раз в день примерно. Но для Иридель это как для нас с тобой станцевать джигу на крыше.
— И давно это с ней?
— С тех пор как всё закончилось. Ну, ты знаешь, о чём я. Те великие события, про которые все говорят.
Я кивнул. Мы не часто обсуждали это с Милой, но я чувствовал: мир изменился. Стал мягче, тише, спокойнее. Даже ветер дул по-другому.
— Она говорит, что «переменная совпала с расчётами», — продолжил Таллен. — Я ничего не понял, конечно. Но все астреары теперь гадают: что это значит? И почему она улыбается?
— А ты сам как думаешь? — спросила Мила.
— Я думаю, — Таллен задумчиво почесал затылок, — что она рада. По-настоящему. Просто не умеет это показывать. А может, боится, что если покажет, то перестанет быть собой.
— Мудро, — сказал я. — Для того, кто три дня не ел.
— Я серьёзно, Бриль!
— И я серьёзно. Знаешь, Таллен, мир изменился. И мы все меняемся вместе с ним. Даже те, кто кажутся вечными и неизменными.
Мы помолчали. Где-то вдалеке ухнула сова, и этот звук казался таким домашним, таким правильным.
— А ещё, — добавил Таллен, — она велела передать тебе вот это.
Он достал из сумки маленький кристалл. Тот светился ровным голубоватым светом.
— Что это?
— Не знаю. Она сказала: «Бриль поймёт». И больше ничего.
Я взял кристалл. Он был тёплый. Чуть вибрировал, будто внутри что-то работало. Я приложил его к уху — и услышал... тишину. Но не пустую, а такую, знаете, наполненную. Будто все ответы сразу, только не спешат выскакивать.
— Спасибо, — сказал я. — Передай ей, что я понял.
— А что ты понял? — не удержался Таллен.
— Что она наконец-то разрешила себе быть счастливой. Даже если это счастье не вписывается в её графики и вероятности.
Утром Таллен собрался улетать. Дети облепили его с двух сторон, требуя обещанной экскурсии.
— В следующий раз, — пообещал он. — Я теперь часто буду прилетать. Вы же растёте, вам надо небо показывать.
— И облака! — напомнила Росалия.
— И облака обязательно.
Он расправил крылья, взмыл вверх и через секунду исчез в утреннем небе. Дети долго смотрели ему вслед, а потом побежали к Маме — рассказывать, какой у них замечательный дядя.
Я остался на крыльце. Достал кристалл, посмотрел на свет. Голубое мерцание отражалось в моих глазах.
— О чём ты думаешь? — спросила Мила, подходя сзади.
— О том, что мир меняется. Даже Иридель улыбается.
— А ты?
— А я счастлив, — сказал я. — Потому что всё, что мне нужно, уже здесь. На этом крыльце.
Она обняла меня, и мы пошли завтракать.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит маленький голубой кристалл. Он не светится, если смотреть прямо, но если прикрыть глаза — кажется, что в нём танцуют звёзды. Я не знаю, что это. Может, частичка той самой переменной, которая совпала с расчётами. Может, просто подарок от той, кто наконец-то научилась улыбаться. Я положу его в коробочку к другим сокровищам. А когда дети подрастут, расскажу им, что даже самые холодные сердца могут оттаивать. Надо только, чтобы рядом оказался кто-то, кто покажет язык облакам. Или просто будет собой.