Алекс Кам

Берен приехал не с пустыми руками, а с целым возом цветов, и эти цветы оказались не просто красивыми, а живыми Утро после прилёта астреаров выдалось шумным. На яблоне до сих пор висели ученики Таллена, которые, кажется, вообще не собирались слезать. Крепыш с Тропином уже колдовали над каким-то новым механизмом, а Росалия сидела на крыльце и просто смотрела на дорогу. Без графика. Без записей. Просто так. — Пап, — сказала она. — Там кто-то едет. Я пригляделся. По тропинке, ведущей к нашему дому, двигалось нечто большое, зелёное и, судя по облаку пыли, очень тяжёлое...

Таллен прилетел не один, а с целой группой учеников, и они устроили такое представление, что даже куры перестали нестись от смеха — Слышишь? — вдруг спросила Росалия, отрываясь от своих камушков. Я прислушался. С неба доносился странный звук — не то свист, не то хохот, не то всё вместе. И этот звук приближался. — Ой, — сказал Тропин, выглядывая из-за крыльца. — Их там много. Я поднял голову и чуть не выронил кружку. С неба, кувыркаясь, пикируя и выделывая такие кульбиты, что дух захватывало, спускалась целая стая астреаров...

На пороге появился Крепень, но не один, а с женой и сыном, и этот сын оказался таким, что Тропин впервые задумался: а не слишком ли много он знает о механизмах? Утро началось с грохота. Такого, что я подпрыгнул на крыльце, расплескав чай, а куры разбежались по всему двору. — Бриль! — заревел голос, от которого с яблони посыпались не только листья, но и пара недозрелых яблок. — Принимай гостей! Я узнал этот голос. Его невозможно было не узнать. Так орать умел только один карнур во всём Эйдосе. — Крепень! — заорал я в ответ и побежал к калитке...

Дети нашли пёрышко, но не знали, к какому году оно относится, и отправились в самое рискованное расследование — к тем, кто не любит говорить — Пап, а это что за пёрышко? Тропин держал в руках маленькое серебристое пёрышко, переливающееся на солнце. Я взял его, повертел, и память кольнула где-то под сердцем. — Это астреарское, — сказал я. — С Небесных Пиков. Только вот откуда оно у меня? Я их столько лет носил, что уже и не помню, когда какое попало. — Не помнишь? — насторожилась Росалия. — Пап, это же важно! Как мы теперь год определим? — А никак, — пожал я плечами...

Росалия нашла в моём кармане засохший бутон с Багровых Равнин, и мы отправились к Берену, чтобы узнать, что случилось после того, как я посадил первый цветок на руинах — Пап, смотри, что я нашла. Росалия протягивала мне маленький засохший бутон. Он был красновато-коричневый, сморщенный, но почему-то не рассыпался в пыль, а лежал на ладони упругий, будто живой. Я взял его, повертел, и перед глазами встала та равнина, тот пепел и тот воин, который учился заново жить. — Это с Багровых Равнин, — сказал я...

Тропин нашёл в моём кармане засохший листок с дарегионского леса, и мы отправились в Дремлющие Часовые, чтобы узнать, что случилось после того, как я научился молчать — Пап, а это что? Тропин протягивал мне маленький засохший листок, почти прозрачный, но с такими отчётливыми прожилками, что казалось — они до сих пор пульсируют. Я взял его и сразу вспомнил тот лес, ту тишину и того великана, который ждал меня тридцать три дня. — Это с Дремлющих Часовых Лесов, — сказал я. — Подарок от дарегиона. Того самого, с которым мы однажды молчали целую вечность...

Дети нашли в моих карманах обгоревший уголёк с альвианской поляны, и мы отправились в Лумианские Долины, чтобы узнать, что случилось после того, как я нарисовал кривую линию Это был странный день. Мы сидели на крыльце, перебирали карманы (дети обожали это занятие, потому что никогда не знали, что вывалится в следующий раз), и вдруг Росалия достала маленький обгоревший уголёк. — Пап, а это что? Я посмотрел и сразу вспомнил ту поляну, тот вечер и старого альвиана, который впервые за тысячу лет улыбнулся...

Тропин нашёл в моём кармане засохшую травинку, и мы отправились в Золотые Степи, чтобы проверить, сработает ли наша теория в этот раз — Пап, а это что? Тропин держал в руках маленькую засохшую травинку, перевязанную ниткой. Я посмотрел и сразу узнал. — Это с Золотых Степей, — сказал я. — Дорн дал, табунщик. Мы с ним когда-то караван вели. Он сказал: «Чтобы помнить, что иногда надо смотреть не на карту, а под ноги». — А какой это год? — тут же насторожилась Росалия. — Дай вспомнить... Девятнадцатый, кажется...

Росалия нашла старую заколку, а Тропин принёс график моих прогулок и потребовал объяснить, почему все странные совпадения складываются в одну картину — Пап, а это что? Росалия протягивала мне маленькую потускневшую заколку. Я взял её, повертел в руках, и вдруг память кольнула где-то под сердцем. — Откуда она у тебя? — Из твоего кармана. Она завалилась за подкладку. Я когда камушки перебирала, нащупала. Я посмотрел на заколку. Обычная, дешёвая, каких на любом рынке продают сотнями. Но я знал, чья она...

Дети нашли старый чертёж Крепеня и начали задавать вопросы, на которые у меня не было ответов Всё началось с обычного вечера. Мы сидели на крыльце, я перебирал карманы, Тропин возился с механизмом, Росалия раскладывала камушки. Тишина была такая уютная, что не хотелось её нарушать. — Пап, — вдруг сказал Тропин, откладывая железки. — А что это? Он протянул мне сложенный в несколько раз пожелтевший лист. Я развернул — и чуть не присвистнул. Это был чертёж Крепеня. Старый, ещё с тех времён, когда мы только познакомились...

Мы проснулись раньше детей, сидели на крыльце с кружками чая и говорили о том, что всё уже случилось, но самое главное — ещё впереди Утро началось с тишины. Не той тишины, которая пугает, а той, которая обнимает. Дети ещё спали — набегались вчера, наговорились, намечтались о Светограде. Мила вышла на крыльцо первой, я — следом, с двумя кружками парящего чая. — Садись, — сказал я, протягивая ей кружку. Она села, закуталась в платок и уставилась на сад. Там, на новой грядке, уже проклёвывались первые ростки — семена Берена давали о себе знать...

На крыльцо опустился светящийся вестник, Карим позвал нас в гости, а дети в очередной раз всерьёз задумались о том, что мир больше, чем Чащобы День выдался тёплый, даже слишком. Мы сидели в тени старой яблони, и я перебирал карманы — хорошее дело, когда хочется ни о чём не думать. Тропин возился с новым механизмом (Крепень прислал чертежи, и сын теперь не мог оторваться), Росалия раскладывала камушки по цветам и что-то напевала. — Пап, — вдруг сказала она, поднимая голову. — Смотри. Я посмотрел. С неба, покачиваясь, опускался маленький светящийся шарик...