Всё началось с телефона. Обычного, китайского, с трещиной на экране.
— Дай! — потребовал Миша. Не попросил, а именно потребовал, протянув руку ладонью вверх.
Яна, помешивая суп, даже не обернулась.
— Нет. Ты вчера три часа в нём просидел. Глаза испортишь. Иди, конструктор собери.
— Я сказал — дай! — голос сына, еще недавно тонкий и звонкий, теперь срывался на противный визг. — Иначе я орать буду!
Яна выдохнула, чувствуя, как между лопаток собирается напряжение. После смерти Вадима Миша изменился. Словно подменили ребёнка. Был «зайчик» и «солнышко», а стал — маленький домашний тиран. Сначала Яна списывала это на стресс, жалела, гладила по голове. «Бедный мальчик, папу потерял». Но мальчик горевал как-то уж очень избирательно: когда нужно было делать уроки или убирать игрушки, у него «сердце болело», а когда речь шла о планшете или сладком — выздоравливал моментально.
— Ори, — спокойно ответила она, пробуя бульон. — Соседи привыкшие.
Миша замолчал. Яна знала этот взгляд: он просчитывал варианты. В свои шесть лет он был пугающе расчетлив.
— Ах так? — протянул он. — Ладно.
Он развернулся и с грохотом убежал в свою комнату. Яна только плечами пожала. Подумаешь, характер показывает.
А вечером началось «веселье».
Звонок раздался, когда Яна уже собиралась в душ. Номер воспитательницы. Сердце предательски ёкнуло.
— Яна Владимировна? — голос Елены Петровны, вечно тревожной женщины «божьего одуванчика», дрожал. — Вы можете приехать? Срочно. У нас тут… ситуация.
— Что случилось? Миша заболел? — Яна уже натягивала джинсы, зажав телефон плечом.
— Не совсем… Тут полиция. И психолог. Миша сказал… — воспитательница замялась. — Он сказал, что вы его бьете. Голодом морите. И что у него синяки на спине.
Яна застыла с одним ботинком в руке. В ушах зашумело, словно она оказалась под водой. Кровь отхлынула от лица.
— Что он сказал?
— Приезжайте, — сухо бросила трубка.
В садике было тихо, как в склепе. В кабинете заведующей сидела молодая женщина в форме — инспектор ПДН, сама заведующая и Елена Петровна, которая смотрела на Яну, как на врага народа. А в углу, на кожаном диване, сидел Миша. Взъерошенный, с красными глазами, несчастный — хоть сейчас икону пиши.
— Мамочка… — пискнул он, увидев Яну. — Не бей меня больше, пожалуйста! Я буду хорошим!
Он сжался в комок, закрыл голову руками. Сцена была разыграна по нотам. Станиславский бы аплодировал стоя.
Инспектор перевела тяжёлый взгляд на Яну.
— Ну что, гражданочка? Будем протокол составлять или сами расскажете, как ребёнка воспитываете?
— Я его пальцем не трогала, — голос Яны звучал глухо, будто чужой. — Миша, что ты такое говоришь?
— Ты меня шнуром била! — заверещал сын, тыча пальцем в её сторону. — Потому что я конфету съел! И в комнате закрыла! Тётя, не отдавайте меня ей, она злая!
Яна смотрела на сына и не узнавала его. Это был не её Миша. Это был чужой, злой человек, который понял, где у матери больное место, и бил туда с размаху.
— Покажите спину, — потребовала инспектор.
Осмотр, конечно, ничего не дал. Ни синяков, ни ссадин. Кожа чистая, белая.
— Может, прошли уже, — буркнула инспекторша, явно разочарованная тем, что дело разваливается. — Но сигнал есть. Мы обязаны реагировать. Поставим на учёт. Будем проверять жилищные условия.
Домой шли молча. Миша семенил рядом, довольный собой. Он победил. Он напугал мать.
В квартире он скинул куртку и, глядя Яне прямо в глаза, заявил:
— Купишь мне тот планшет. И робота. Большого. Иначе я завтра скажу, что ты меня горячим супом облила. Поняла?
У Яны пересохло во рту. Руки дрожали так, что она спрятала их в карманы. Это был не каприз. Это был шантаж. Холодный, взрослый шантаж.
— Ты понимаешь, что тебя могут забрать? — тихо спросила она. — В детский дом. По-настоящему.
— Не заберут, — фыркнул он. — Бабушка говорила, детей не забирают, только мам ругают. И ты мне всё купишь. Ты же не хочешь, чтобы тётя-полицейский снова пришла?
Он ушел в комнату, насвистывая. А Яна сползла по стене на пол. Её трясло. Ей было страшно. Не полиции, нет. Страшно от того, кого она растит.
Вечером она набрала Ирине. Ирка была её школьной подругой, крёстной Миши, а по совместительству — работала в социальной службе. Женщина жесткая, циничная, повидавшая такое, от чего волосы дыбом встают.
— Ир, мне конец, — сказала Яна в трубку. — Он меня посадит. Или в дурдом сведёт.
Выслушав историю, Ирина молчала минуту.
— Значит, так, подруга, — её голос звенел сталью. — С этим надо кончать. Сейчас он требует планшет, а через пять лет квартиру на него переписать заставит. Он границы щупает. А границ-то и нет.
— И что делать? — Яна потерла виски. — Лупить его? Так он только этого и ждёт, сразу побои снимет.
— Не лупить, — хмыкнула Ира. — Исполнить его желание. Он же хочет, чтобы «злую маму» наказали? Ну так давай накажем. У меня завтра дежурство в распределителе. Есть там бокс для временных, пустой пока. Устроим твоему артисту гастроли.
— Ты серьёзно? — Яна замерла. — Это же… жестоко.
— Жестоко — это когда он тебя в старости из дома выгонит, — отрезала Ирина. — А это — терапия. Шоковая. Решайся, мать. Или сейчас, или он тебе жизнь сломает.
Яна посмотрела на дверь детской. Оттуда доносились звуки мультика. Миша жил в своём мире, где ему все должны.
— Хорошо, — выдохнула она. — Давай.
ЧАСТЬ 2. ГАСТРОЛИ В РЕАЛЬНОСТЬ
