На следующий день спектакль продолжился. Яна пришла с работы пораньше, но не одна. С ней зашла Ирина — в строгом костюме, с папкой бумаг и лицом, на котором не дрогнул бы ни один мускул, даже если бы рядом упал метеорит.
Миша сидел на диване с телефоном. Увидев гостью, он даже не поздоровался.
— Михаил Вадимович? — Ирина говорила казенным, скрипучим голосом. — Собирайтесь.
— Куда? — мальчик оторвался от экрана.
— В учреждение. Поступил сигнал от вас, что мать применяет насилие. Мы провели проверку. Факты подтвердились. Ваша мать лишается прав. Вы изымаетесь из семьи для обеспечения безопасности.
Миша удивлённо захлопал глазами. Он перевел взгляд на Яну. Мама стояла у окна, отвернувшись. Плечи её были опущены.
— Мам? — в голосе проскользнула неуверенность. — Ты чего? Скажи ей!
— Я ничего не могу сделать, Миша, — глухо ответила Яна, не оборачиваясь. — Ты же сам всё рассказал в садике. Ты хотел, чтобы меня наказали. Вот, наказали. Теперь у тебя будет новая жизнь. Государственная.
Ирина подошла к нему, взяла за руку. Не грубо, но так, что не вырвешься.
— Одеваемся. Игрушки брать нельзя. Гаджеты тоже. Там всё казённое. Выдадут по нормативам.
— Я не хочу! — Миша попытался выдернуть руку. — Мама, скажи ей! Я пошутил!
— Шутки кончились, молодой человек, — отрезала Ирина. — Протокол подписан. Поехали.
Его вывели из квартиры в домашней одежде, накинув куртку. Он верещал на весь подъезд, упирался ногами, звал на помощь. Соседка, баба Валя, выглянула в глазок, но, увидев строгую Ирину с папкой, дверь открывать не стала — мало ли, опека работает, лучше не лезть.
Яна стояла в прихожей и слушала, как затихают крики сына в лифте. Её колотило. Хотелось побежать следом, схватить его, прижать к себе. «Что я делаю? Он же маленький!» — билась мысль. Но она вспомнила его холодный, оценивающий взгляд вчера вечером. «Купишь планшет». Нет. Надо терпеть.
Ночь тянулась, как резина. Яна не спала. Ходила по пустой квартире, пила воду, смотрела в окно. Ей казалось, что она совершила предательство. Откровенное, подлое.
А Миша в это время познавал жизнь.
Приют — а точнее, карантинный блок распределителя, куда его привезла «тётя Ира» — не был похож на картинку из кино. Там не били, нет. Там было просто… никак. Казенные стены, крашенные грязно-зеленой краской. Железная кровать. Тусклая лампочка. И запах — хлорки и вареной капусты.
— Вот твоя койка, — сказала Ирина, запуская его в палату. Там уже сидел один мальчик, лет десяти, стриженый под ноль. Он посмотрел на Мишу как на пустое место.
— Телефон есть? — спросил пацан, когда дверь за Ириной захлопнулась.
— Нет, — прошептал Миша.
— Лох, — коротко резюмировал сосед и отвернулся к стене.
Ужин принесли в алюминиевой миске. Каша. С комками. Без сахара. Миша отодвинул миску.
— Я такое не ем. Дайте котлету. И чай сладкий.
Нянечка, полная уставшая женщина, только хмыкнула и забрала миску.
— Не хочешь — не ешь. До завтрака ничего не будет.
И ушла. Выключила свет.
Миша остался в темноте. Чужой мальчик храпел. Где-то в коридоре хлопали двери, слышались шаги. Стало страшно. По-настоящему, до липкого холода в животе. Никто не пришел подоткнуть одеяло. Никто не спросил, не страшно ли ему.
Он лежал, свернувшись калачиком, и думал. Думал о том, что мама, наверное, сейчас плачет. Или нет? Вдруг она рада, что его забрали? Он же плохой. Он врал. Он требовал.
«Мамочка, забери меня», — шептал он в колючую подушку. Но мама не слышала.
Утром его разбудили грубо — громким стуком в дверь.
— Подъём! На завтрак!
Снова каша. Та же самая, серая и холодная. Миша съел всё, до последней ложки. Даже тарелку вылизал.
Через час дверь открылась. На пороге стояла Яна. Бледная, с синими кругами под глазами.
Миша сорвался с места, как пуля. Он врезался в неё, обхватил ногами и руками, вцепился так, что не оторвать.
— Мама! Мамочка! Прости! Я больше не буду! Никогда!
Он ревел белугой, размазывая слёзы по её куртке. Яна гладила его по голове, и у самой щипало в глазах.
— Ну всё, всё, — шептала она. — Я договорилась. Тебе дали испытательный срок. Под мою ответственность.
Ирина стояла в дверях, пряча улыбку в папку с документами.
— Если повторится сигнал — заберем уже навсегда, — строго сказала она. — Понял, Михаил?
— Понял! — закивал Миша, прячась за мать. — Я честно! Я врал! Мама хорошая!
Домой они ехали на такси. Миша держал Яну за руку и не отпускал ни на секунду.
В садике на следующий день он сам подошел к Елене Петровне.
— Я вас обманул, — сказал он, глядя в пол. — Мама меня не бьёт. Я просто планшет хотел. И про шнур придумал. Извините.
Воспитательница застыла с открытым ртом. Она перевела взгляд на Яну, которая стояла рядом с невозмутимым видом.
— Бывает, — спокойно сказала Яна. — Дети — они такие выдумщики. Правда ведь?
Прошло двенадцать лет.
Миша вырос. Стал высоким, плечистым парнем. Учился в институте, подрабатывал, девушку завел. С матерью отношения были ровные, даже тёплые. Никаких истерик, никаких требований.
О том дне они не вспоминали. Словно табу наложили.
Разговор случился накануне его двадцатилетия. Сидели на кухне, пили чай с тортом.
— Мам, — Миша крутил в руках чашку. — А помнишь, когда меня в детдом забрали?
Яна напряглась. Она давно ждала этого вопроса. Рано или поздно правда должна была всплыть.
— Помню, — осторожно ответила она.
— Я ведь тогда реально думал, что всё. Конец. Жизнь кончилась.
Он помолчал, глядя в окно.
— Это ведь спектакль был, да? — он повернулся к ней. В глазах не было обиды, только любопытство. — Тётя Ира тогда еще не была начальницей, просто в соцзащите работала. И «приют» этот... Какое-то левое помещение, да?
Яна вздохнула. Врать смысла не было.
— Да. Это была инсценировка. Ира помогла.
Она ждала, что он разозлится. Скажет, что это было подло, что она нанесла ему травму. Сейчас модно во всем родителей винить.
Но Миша вдруг усмехнулся.
— Жестко вы меня тогда, конечно. Как котёнка в лужу.
— Ты был невыносим, Миш. Ты шантажировал меня. Я не знала, что делать. Я боялась, что выращу чудовище.
Он кивнул.
— Знаю. Я помню свои мысли тогда. Я ведь реально считал, что ты мне должна. Что я — пуп земли, а ты — так, прислуга. А там, на той койке... У меня мозги на место встали. Быстро так, со щелчком.
Он накрыл её руку своей ладонью. Широкой, мужской.
— Спасибо, мам.
— За что? — удивилась Яна. — За то, что в детский дом сдала?
— За то, что не сдалась, — ответил он серьёзно. — Если бы ты тогда прогнулась, я бы сейчас, наверное, в тюрьме сидел или сторчался. А так... Человеком стал.
Яна посмотрела на сына. Взрослый. Умный. И свой. Родной.
— Ну, за педагогику, — улыбнулась она, поднимая чашку.
— За педагогику, — согласился Миша.
В кухне повисла тишина. Спокойная, уютная тишина, в которой больше не было места лжи. Часы на стене тикали, отмеряя время, которое всё расставило по своим местам.
