— Дальше я этот чемодан не покачу. У тебя линолеум горбом стоит в коридоре, колесико отвалится. Сама затаскивай.
Кожаный тяжеленный баул с глухим стуком ударился о дверной косяк. В узкой прихожей студии разом не осталось свободного места. Будто одномоментно высосали и остался вакуум.
Тамара так и застыла. В левой руке — неочищенная половинка луковицы. В правой — кухонный нож с треснувшей синей ручкой. Мутный едкий сок с лезвия прямо на стоптанные домашние тапки капнул.
Рита брезгливо отряхнула рукав светлого итальянского пальто. Пахну́ло чем-то свежим, цветочным и очень дорогим.
— Мам, проходи, че встала на пороге-то? Снимай ботинки, Тома поможет. Давай, шевелись, у меня через час маникюр на Китай-городе. Пробки дикие вообще сегодня.
Из-за широкой Ритиной спины робко выглянула мать. В съехавшем набок вишневом берете, с пухлым пакетом таблеток в руках. Задышала часто, со свистом. Медленно осела на хлипкую обувницу. Прижала к груди влажный сломанный зонтик.
— Рит. Вы куда? Какая мама? — Голос у Тамары вдруг дал петуха. Тонкий, чужой какой-то звук из горла вышел. Нож она на полочку брякнула машинально. — Я на полторы ставки пашу с завтрашнего дня в отделении. У меня дежурства суточные через день!
Сестра медленно, с абсолютным спокойствием обернулась. Поджала накрашенные идеальным нюдом губы.
— А че такого-то? Ты медсестра, Тома. Твой святой долг за матерью ухаживать. Ты в этом профессионал. У меня самой давление скачет от маминых ночных походов по коридору. У нас ремонт же закончили. Ты прикинь, ламинат светлый положили, дубовый. Мама вчера чай свой каркаде уронила. У Левы из-за этого пятна давление под двести бахнуло! Нам такое ни к чему дома.
Тамара просто открыла рот. Дышать почему-то перестало получаться. Воздух в тесной прихожей разом закончился.
Восемнадцать квадратов вся ее квартира-студия. Диван раскладной. Маленький холодильник шумит прямо у подушки. Окно в глухую кирпичную стену новостройки упирается. Света дневного не бывает никогда.
Пятнадцать лет назад та огромная трешка в кирпичной сталинке незаметно стала Ритиной. Целиком. И документы родители тихонько в МФЦ оформили. Мать аргумент железобетонный тогда выдвинула. За ужином, с котлетами.
«Томочка, ну Риточка же у нас девочка нежная, ей статус нужен. Жених у нее перспективный, где им жить-то на съеме? А ты крепкая у нас баба. Ты пробивная, двужильная. Ты себе сама все достанешь. Лбом пробьёшь и зубами выгрызешь».
Тома достала. Пробила и выгрызла. Свою крошечную коробку. Ипотеку выплачивала одиннадцать лет. Мяса годами не видела, гречку пустую жевала во время ночных смен в больнице. Экономила, во всем себе отказывала, но выплатила.
— Мам? — Тамара перевела мутный взгляд на женщину у двери. Та сосредоточенно распутывала непослушные шнурки ботинок. На дочь младшую не смотрела даже.
— А что ты кричишь на сестру-то, Томочка? — проворчала Зинаида Петровна привычно-скрипучим голосом, ласково гладя Риту по краешку красивого пальто. — Рите нервничать врачи запретили, она исхудала-то вон как вся. Лева на нее рычит постоянно из-за моих чашек разбитых. Семью ломать мне им нельзя! У Ритули там паркет дорогой... хрусталь, вазочки разные на столах. А у тебя тут попроще все, серенькое. Линолеум опять же — мне до туалета топать не скользко ночью. И помыть, если расплескаю что, легко.
На кухне монотонно бухали тяжелые капли в алюминиевую раковину.
Тамара привалилась спиной к дверце шкафа-купе. Ноги вдруг сделались тяжелыми. Мягкими.
— А спать-то где? — сипло спросила она, не отрывая взгляда от грязных ботинок. — Тебе лежать нужно, в покое быть. Я с суток после смен на ногах не стою, падаю. Диван здесь всего один... Вы сдурели вообще обе?
Рита раздраженно вздохнула. Поправила кашемировый шарф у шеи перед зеркалом, проверяя укладку.
— Вечно ты истерики на ровном месте катаешь, Том. Поспишь на раскладушке неделю-две, потерпишь. На балконе старую возьми у консьержки, она отдавала вроде. Ты ж тут одна. Включи смекалку. Ну вещи свои подвигаешь, стол выброси, зачем он тебе круглый-то в одну каску? Я судок еще привезла пластиковый, в синем пакете там поищи. Вчера супчик Леве варила фермерский, перелила маме немножко на пробу, так что готовить тебе сегодня не надо уже для нее. Давай, не ленись. Движение тебе на пользу, полнеешь уже сильно.
Мать активно закивала со своего сидения у двери:
— И правда, Томочка, я спать на раскладушке старенькой буду. Вон, там у окошка поставь. А на диван ты. И спины болеть не будут на досках, прямо ровненько полезно. Ты Рите спасибо скажи. Привезла мать к родной кровинушке... сумки тягала вон тяжелые. Ритуль! Ты кремушком спинку намажь на ночь! И витаминки выпей, бледненькая сегодня такая, Левочку поцелуй от меня.
Сестра звонко чмокнула мать в щеку, прямо около дверного косяка.
— Ладно, мамуль, отдыхайте тут. Я забегу может в субботу следующую. Левка с друзьями в баню едет на два дня, свободна буду вечером. Тома! Следи за ее давлением!
Тяжелая железная дверь стукнула глухо, громко клацнул язычок старого замка. За панельной стеной недовольно прогудел лифт, увозя итальянский кашемир и свежую укладку.
Острый приторно-цветочный запах духов Риты осел в крошечной квартире плотной тяжелой пеленой. От нее почему-то стало горько на языке.
Зинаида Петровна оперлась о стенку рукой. Закинула свой измятый зонтик с засаленной ручкой на крючок прямо поверх рабочей медицинской куртки Тамары. Кряхтя подняла голову. В глазах совершенно никакой жалости. Одно холодное удобство. И расчет.
— Ну чего стоишь, Тома? Руки помой, иди суп греть. Судочек я достану из синей сумки. Время кормления-то по расписанию подошло, пропускать питание в моем возрасте грешно. Только ты этот свой телевизор в угол оттащи... у меня от его мерцания голова кругом всегда идет, я и с закрытыми глазами чую свет. Спать мне с ним тяжело тут будет. Да, и тапочки вон те мягкие сюда мне пододвинь-ка.
На разделочной доске медленно желтела брошенная разрезанная луковица. Рядом с тупым кухонным ножом смятый чек лежал за самую дешевую лапшу-паутинку по акции. Тамара безотрывно смотрела на длинный осветленный волос сестры, чудом прицепившийся к плечу материнского драпового пальто. В виске у Тамары тоненько, дробно и горячо застучала одна-единственная надувшаяся синяя венка. Стук все никак не заканчивался.
Тамара медленно выдохнула. Тяжело наклонилась к грязному линолеуму, на котором успела образоваться крохотная лужица накапавшего с ножа лукового сока. И молча пододвинула к матери мягкие тапки..