Глава 3. Синестезия вины
В комнате стало невыносимо тесно. Стены будто начали сдвигаться, а воздух загустел, приобретя металлический привкус осознания того, какой же я идиот. Звук тикающих на стене часов стал тяжелым, как удары молота по наковальне. На дне коробки лежала тетрадь в дешевой красной обложке. От этого цвета веяло какой-то застарелой тревогой, горькой, как полынь
Я открыл тетрадь. Это был дневник. Но не в обычном смысле. Это был реестр.
«12 августа. Сплавил три куба отборного дуба леснику из соседнего района. Втихую. Спина ноет, сука. Деньги отложил Сашке на зубы. У девки улыбка должна быть как в кино, а не как у забора».
«4 октября. Опять приходил этот хмырь из сельсовета. Хотел дом забрать. Пришлось припугнуть ружьем. Если дом заберут — где я буду заначки прятать? Им же нельзя знать. Узнают, что я им помогаю — простят. А простят — расслабятся. Пусть думают, что я сволочь. Злость — она лучше греет, чем жалость».
Я листал страницы, и перед глазами вставал образ этого человека. Он не был «нелюдимым сухарем». Он был каким-то извращенным святым в грязной штормовке. Он добровольно выбрал роль злодея, чтобы мы — его семья — не чувствовали себя обязанными. Чтобы мы выгрызали свое место под солнцем сами, имея за спиной невидимую страховку, о которой даже не догадывались.
Я вспомнил тот звонок, когда он отказал мне в деньгах. Нашел дату в дневнике.
«Звонил Артемка. Просит денег. Сопли жует. Дал бы, да нельзя. Если сейчас дам — он так и будет бегать ко мне за каждым рублем. Пусть покрутится. Я через посредника его бывшему боссу занес, чтобы тот его порекомендовал в «Вектор». Пусть думает, что сам нашел работу».
Я закрыл глаза. У меня заложило уши, как при взлете самолета. Вся моя жизнь, все мои «достижения», которыми я бахвалился перед зеркалом, были аккуратно подстелены этим старым хрычом, который спал на железной койке и пил чай из надбитой кружки.
— Ты же... ты же просто старый манипулятор, — выдохнул я.
По щеке поползла предательская слеза. Горячая и едкая, она наконец уняла тот раздражающий зуд глубоко в ухе, до которого я никак не мог дотянуться.
Глава 4. Ржавая правда
Я вышел на крыльцо. Лес стоял стеной, темный и равнодушный. Ветер зашуршал в верхушках сосен, и мне показалось, что это дед Егор смеется своим хриплым, прокуренным смехом.
В кармане завибрировал телефон. Риелтор.
— Алло, Артем Сергеевич? Ну что, посмотрели хоромы? У меня есть клиент, готов забрать участок под вырубку. Цена смешная, но для такого клоповника...
Я посмотрел на свои руки. Они были серыми от пыли этого дома. Пыли, которая годами впитывала дедовский труд, его пот и его невысказанную, уродливую, но абсолютно настоящую любовь.
— Послушайте, — сказал я, и мой голос прозвучал чужой, жесткий, будто я проглотил тот самый напильник. — Сделки не будет.
— В смысле? — «Курага» на том конце провода явно не ожидала такого поворота.
— Вы же сами говорили, что вам дозарезу нужны деньги на...
— Перетопчусь, — перебил я ее.
— Деревья в лесу сами стоят. Без подпорок.
Я повесил трубку и вернулся в дом. У меня развязался шнурок на кроссовке, я наступил на него и едва не растянулся на гнилых досках. Чертыхнувшись, я сел на корточки. Нужно было убрать этот кавардак. Спрятать коробку с печеньем подальше от чужих глаз. А потом... потом научиться точить эту чертову жизнь.
Я взял со стола эмалированную кружку. Вылил остатки застоявшейся жижи на пол и поднес край к лицу. Ободранные края кружки отдавали тем же резким металлическим душком, что и дедов напильник. Запах тяжелого труда и одиночества
— Ну что, дед, — сказал я, глядя в темный угол, где, как мне казалось, все еще витал дым его махорки. — Спасибо за напильник. Кажется, я начинаю понимать, что с ним делать.
Я попытался подняться, упираясь ладонями в сиденье, но в этот раз табурет не просто скрипнул — он сдался. Старое дерево с треском лопнуло, ножки разъехались в разные стороны, и я с размаху грохнулся на пол.
Больно ударившись копчиком, я замер на секунду, а потом вдруг начал смеяться. Громко, до икоты, до колик в животе.
Это был самый нелепый момент в моей жизни. Я сидел в руинах своего прошлого, на куче мусора, осознавая, что я — богатейший человек в этом забытом богом лесу. Не из-за денег в тайнике. А из-за того, что мой мир «плохих» и «хороших» людей наконец-то разлетелся в щепки, оставив после себя лишь честную, неприкрытую боль. И свободу.