Глава 1.
Вкус ржавого металла
Ключ в замке провернулся с таким звуком, будто я вскрывал консервную банку ржавым гвоздем. Металл скрежетнул по металлу, и во рту появился знакомый металлический привкус. Так обычно горчит поражение
Я вошел в прихожую, и в лицо сразу ударил запах. В нем не было ни намека на уют дедушкиных пирогов — дед их никогда не пек. Это был дух застоявшегося времени: старая газетная бумага, махорка и тот специфический аромат немытого мужского одиночества, который ни с чем не спутаешь. Это был запах застоявшегося времени... Смесь плесени и старой, мокрой собачьей шерсти.
— Ну, здравствуй, родовое поместье, — пробормотал я, вытирая вспотевшие ладони о джинсы.
У меня чесалось левое ухо, глубоко внутри, там, куда не доберешься пальцем. Раздражающий зуд, как раз под стать моменту. Я приехал сюда, чтобы как можно скорее избавиться от этого склепа. Риелтор из райцентра, женщина с лицом, похожим на залежавшуюся курагу, сказала по телефону: «Место глухое, Артем Сергеевич. Дом — под снос. Земля там... ну, тоже на любителя, заросшая вся. Но если повезет, на пару бутылок хорошего коньяка и первый взнос за подержанный «Логан» хватит».
Я бросил сумку на пол. Пыль взметнулась ленивым облаком и заплясала в полосе света, пробивавшейся сквозь грязное окно. Солнце сегодня было злым. Оно висело в небе, как жирный желток на засаленной тарелке, заливая лес вокруг болезненным, мутно-желтым светом.
Глядя на этот удушливый пейзаж, я кожей почувствовал присутствие хозяина дома. Всё здесь было в его стиле — неуютное, колючее, высушенное.
Дед Егор. «Лесной сыч». Человек, который на мой десятый день рождения подарил мне заточенный напильник. «Пригодится, — сказал он тогда, глядя сквозь меня своими водянистыми глазами. — Жизнь — она, Артемка, тупая. Ее точить надо». Мать тогда плакала три дня. Ее пугал не столько напильник, сколько этот холодный дедовский цинизм. Она называла его сухарем и монстром, который бросил бабушку ради «этих сосен».
Я сел на табурет. Он угрожающе скрипнул, но выдержал. На столе стояла недопитая бутылка дешевого пойла и эмалированная кружка со сколом на боку. Внутри застыла мутная субстанция — кажется, когда-то это был чай.
— И ради этого ты тут гнил? — спросил я пустоту.
В углу зашуршало. Наверное, мыши. Или дух деда пришел проверить, не покусился ли я на его нехитрое хозяйство. Он ведь и старый ржавый напильник считал сокровищем.
Психологи говорят, что обида на родителей — это багаж, который мы тащим всю жизнь. Мой багаж сейчас весил тонн пять и отдавал тем самым душком немытого одиночества, от которого хотелось немедленно выйти на свежий воздух
Я вспомнил, как пять лет назад звонил ему, когда меня выставили из конторы. Мне нужны были деньги, просто перехватить на месяц. Дед выслушал мое нытье, помолчал, смачно сплюнул (я прямо услышал это через трубку) и сказал: «В лесу деревья сами стоят. Никто им подпорки не ставит. Не сдохнешь». И повесил трубку.
Я тогда проклинал его до седьмого колена. А сейчас я сидел в его доме, и единственное, что чувствовал — липкую, как старая изолента, усталость.
Глава 2. Анатомия тайника
Разбирать вещи покойника — это своего рода эксгумация без лопаты.
Ты копаешься в чужих привычках, вытаскиваешь на свет божий застиранное белье и старые квитанции, чувствуя себя при этом последним мерзавцем и одновременно — великим инквизитором.
Я начал с комода. Верхний ящик был забит всяким хламом: рыболовные крючки, мотки суровой нитки, какие-то окаменевшие сухари и... пустые блистеры от таблеток. Очень дорогих таблеток. Я покрутил одну упаковку в руках. Препарат для поддержки сердца. Цена за пачку — как моя месячная аренда.
— Откуда у тебя такие деньги, дед? — прошептал я. — Ты же тут на грибах и подножном корме сидел.
Я потянул за нижний ящик. Он не поддавался — заклинило. Я дернул сильнее, потом еще раз, срываясь на мат. Внезапно что-то хрустнуло, и ящик вылетел целиком, рассыпав по полу содержимое.
Вместе с ним выпала фальш-панель — кусок некрашеной фанеры, за которой скрывалась ниша.
Внутри лежала жестяная коробка из-под датского печенья — ну, знаете, такая синяя, в которой все бабушки мира хранят пуговицы и иголки. Но внутри были не иголки. Там лежали письма. И пачка банковских квитанций.
Я взял верхний листок. Март 2012 года. Тот самый год, когда мой отец — сын этого «сухаря» — попал в аварию. Помню, как мы собирали деньги по всем знакомым, как мать продала свои серьги, а дед даже не приехал в больницу. Сказал тогда: «Сам виноват, нечего было за руль пьяным лезть». Хотя отец был трезв, просто гололед, но деда это не волновало. Или делал вид, что не волнует.
Я развернул слип. Перевод на двести тысяч рублей. Рядом лежала записка, написанная корявым, ломаным почерком: «Марии на операцию Виктора. Сказать, что от фонда. Чтобы не знала. Сожрет же, если узнает».
У меня внутри что-то дрогнуло. Как будто в старом телевизоре внезапно настроили четкость, и картинка, которую я видел тридцать лет, оказалась фальшивкой.
Я начал лихорадочно перебирать бумажки.
2015 год. Пятьдесят тысяч. Записка: «Внуку на учебу. Напишите, что грант за успехи. А то бросит, балбес, если легко достанется».
«Балбес» — это я. Тот самый грант, которым я так гордился. Я-то думал, что я гений маркетинга, что меня оценили... А это был он. Старик, который когда-то подарил мне напильник. Похоже, он всё-таки начал меня затачивать. Даже из могилы.